Мы идем мимо веревочных качелей, висящих на древнем кедре, который растет на краю берега. То самое место преступления (точнее, место, где чуть не случился мой конфуз с купальником много лет назад).
Спенсер шагает за мной по лужайке, и вдруг я останавливаюсь.
– Что случилось? – В его взгляде читаются волнение и растерянность.
– Гостевой домик. Он же был… прямо здесь. По крайней мере, раньше.
Там, где стоял маленький коттедж, теперь высится гора обломков – сломанные доски, куски фундамента и битое стекло. Если утром мне казалось, будто я застряла в замкнутом круге, то сейчас это ощущение усилилось в тысячу раз. Мое странное путешествие началось здесь, в гостевом домике, но его больше нет. У меня подкашиваются колени и замирает сердце. Как я теперь пойму, что со мной творится? Как попаду домой?
Мы возвращаемся по лужайке к дому Рози и садимся в гостиной на диван. Я склоняю голову Спенсеру на грудь. Мы сидим в тишине, глядя, как солнце медленно опускается к горизонту.
– Ты читала «Сегодня все будет иначе» Марии Семпл? – нарушает молчание Спенсер.
Я мотаю головой.
– Книга замечательная. Как и сама Мария. Она, кстати, местная. Постоянно заходит к нам в кафе, – улыбается он. – Так вот, в романе есть фрагмент, где Мария описывает явление, которое встречается, когда люди куда-то едут вдвоем:
– В Стамбул, – перебиваю я. – Я всегда хотела побывать в Стамбуле.
– Хорошо. В таком случае мы отправились в Стамбул, – со смехом соглашается Спенсер. – Мы только что сошли с самолета, и тут у меня резко начинает крутить живот, а мой багаж авиакомпания потеряла.
– Тогда я быстро метнусь тебе за таблетками, а потом пойду разбираться с представителями авиакомпании.
– Верно. Раз я стал беспомощным, роль
– Хорошая идея.
Спенсер кивает.
– А поскольку у тебя сейчас сложный период…
– Да уж, я точно беспомощна.
– Тогда позволь мне быть твоим…
–
– Минуточку! – восклицаю я. – И ты потащишь мой багаж, даже если у меня привычка набирать кучу лишних вещей?
Спенсер уверенно кивает.
– Даже если нам придется заплатить дурацкий штраф за перевес.
Не знаю, сколько мы проболтали, но четко осознаю, что времени у нас все меньше: солнце неумолимо садится.
– Надеюсь, я тебя еще увижу, – шепчу я.
– Что за пессимизм? Мы однозначно еще увидимся, – убеждает он.
– Вот бы мне хоть немного твоей уверенности.
– Ты о моей энергии
– Да-да, – смеюсь я. – О ней самой.
Мы вновь сидим в тишине. Гаснут последние солнечные лучи, и день уступает права ночи. Спенсер берет меня за руку, и я не отстраняюсь.
– Чем бы заняться в оставшееся время? В смысле до того, как в полночь ты испаришься?
– Только не напоминай, – морщусь я.
– Может, сыграем в «Руммикуб», как раньше?
– Давай! Или просто…
Наши глаза встречаются, и я осекаюсь. Я одновременно тону и обретаю себя в его глазах. Спенсер берет мое лицо в ладони и целует в губы, медленно и нежно, так чувственно, что меня пронизывает током с головы до пят.
До сегодняшнего дня я видела Спенсера в привычном свете: улыбчивый бариста за стойкой кафе. Хороший парень. Друг. Мне стыдно, что я не удосужилась заглянуть под эти слои и не увидела его глубокую личность, его сердце. А скольких еще я отшила, так как они не соответствовали тому, что мне тогда казалось образом идеального партнера?
Ведь у меня имелся железобетонный чек-лист: мой парень должен быть финансово успешным (вице-президент или хотя бы начальник отдела; никаких юристов, если только не кандидат в совладельцы бизнеса); образование на уровне
Я смотрю на руку Спенсера, на которой заботливо набиты даты рождения членов его семьи. Мой портрет идеального парня раньше казался мне идеальным, а теперь выглядит… просто нелепо. Почему я стала такой узколобой?
