На подъезде к базару было решено разделиться на отряды. Мы с Миррой должны были купить по списку какие-то специи, зелень, рис и все то, что будет нужно для ее угощения. Тетя Ира и тетя Лена Кот сказали, что займутся поисками самых больших кастрюль и казанов, которые найдут на рынке. («Давно пора, – прокомментировала тетя Ира, – давно пора купить большую посуду вскладчину и хранить у кого-нибудь в сарае. А то как гулянка, все несутся со своими кастрюльками, сковородками, чугунками, мисками. Даже у нас в Молдавии все иначе. А уж в Равилькиной Туркмении наверняка и подавно!») Кроме посуды, женщины должны были купить овощи, яблоки, мандарины, домашние сыры и колбасы.
Анна Ароновна и Равиля отправились в мясные ряды. Туда меня не пускали после истории с кашрутом под страхом смертной казни. Да я и сама не рвалась. Значительно больше мне нравилось гулять по базару там, где можно что-то пробовать. Правда, в данном случае я не была уверена, что хочу пробовать сырой рис и всякие приправы, от которых то во рту горько, то в носу щиплет.
– Ой, подружка, смотри, какие валеночки! Беленькие, с аппликацией. Первый раз такие у нас вижу. Можно я тебе подарок на Хануку сделаю?
– А мама не заругает тебя?
– За что? Я ж от чистого сердца!
– За белый цвет. Они ж маркие… – по-взрослому заявила я, хотя больше всего в жизни мне хотелось, чтобы Мирра купила мне эти валенки с невообразимыми красными галошами, краше которых я ничего не видела.
– Ничего, подружка, прорвемся!
– Женщина, а не купите дочке еще и шубку? За 12 рублей отдам. Смотрите, в тон, беленькая с малюсенькими, что твоя горошина, пятнышками, натуральная цигейка, хотя по виду чистый горностай. Покупала внучке все, из Литвы везла… А у нее обнаружили… А она… Она такая была… Эх!.. Хотя зря я вам говорю, наверное. Теперь не купите…
– Иннуль, посмотри вон у той тети мне пудру польскую, ладно?
– Ладно.
Я, конечно, поняла, что Мирра меня просто отослала, чтобы я взрослые разговоры не слушала. Хотя чего там непонятного? Ну, купила тетя своей внучке шубку с валенками, а та небось как Люба Уманская – привереда. Ну и дура! Пусть дожидается чего получше! А по мне – самая красота и есть! Только бы моя мама на валенки не заругалась…
Когда я вернулась к женщинам, обе почему-то стояли с заплаканными глазами. Наверное, тетеньке было безумно жаль таких красивых и совершенно новеньких валеночек.
– Давай шустро, снимай сапожки, пальто, надевай валенки и шубку, – сурово скомандовала Мирра. Я молча подчинилась, хотя и обиделась, что она со мной так строго разговаривает, да еще при посторонних. Через минуту я уже стояла словно снежинка – вся пушистая и белая, а все соседки нашей продавщицы умиленно причмокивали губами, прицокивали языками и тоже почему-то плакали. Наверное, им Мирра про мое утопление в речке рассказала…
Остальные покупки мы с Миррой сделали быстро. Правда, вокруг мешков с рисом она долго крутила носом.
– Узбекский рис?
– Да.
– Но почему он серый?
– Не серый, красавица, золотой. Просто пыльный немного. Устал с дороги.
– Рис устал? – это вмешиваюсь уже я.
– Ну да, – цыганистый дядька мне весело подмигивает, – сама посуди: пока из Узбекистана в Ростов доедет, потом в Москву на базу, потом сюда к вам. Ну как ему не устать?
– Мирра, – в ужасе шепчу я, – я теперь гречку ни в жизнь есть не буду. Она вообще, наверное, уже умерла, а не просто устала…
– Ладно, – дяденька хохочет, – у меня для таких снегурочек особенный рис есть. Видели такой?
Продавец достает откуда-то большой зашитый мешок, втрое меньше того, из которого он ладошкой нам рис показывал, и аккуратно надрезает перочинным ножиком уголок. Там, в уютной глубине мешка, лежат зернышки, которых я еще не видела: белые-белые, острые, как иголочки, они волшебно пахнут даже сырые, и мне смертельно хочется их погрызть.
– Что это? – восхищается Мирра.
– Жасмин! У меня в столичной «Праге» повар знакомый и немножко директор ресторана…
– Дорого?
– Не дороже денег. Тут ровно десять кил. За 7 рублей отдам.
– Эх, столько у меня нет. Но ты погоди, не продавай. Давай мне этого, серого, 6 кило, а я сейчас еще у знакомых одолжу.
– Но куда тебе столько?
– Иннуль, карауль рис! Я сейчас вернусь! – Мирра оставляет меня рядом с дядькой, а сама уносится в ту сторону, куда скрылась Равиля.
– А у нас будет Ханука! – гордо заявляю я продавцу.
– Ханума? – переспрашивает дядька. – Которая сваха в спектакле? Я у соседки по телевизору видел. Хороший спектакль, смешной… «Над горой стоит гора – самая высокая, а под ней течет Кура – самая глубокая»…
– Это я тоже видела. Один раз даже живьем. Нам баба Фая билеты в Москве доставала. Там в театре так смешно пахнет – чисто в парикмахерской. И у двух дяденек из оркестра волосы были маслом намазаны. А Ханума на самом деле не хромала. Это артистка притворялась.
– И откуда ты все знаешь?
– Ну, здрасьте! Я же советский ребенок! А Ханука – это праздник у Мирры, Равили и Анны Ароновны. И они будут весь двор кормить рисовой кашей. Этим, как его, я забыла…
– Пловом?
– Да!
– А барашка вам нужно? У меня кум на Яру продать может!
