Для моей мамы Мирра отложила известные всему Союзу польские духи «Быть может». Их нежный кисленький и чуть-чуть жасминовый аромат назвали в честь популярной песни из репертуара народной артистки СССР Капитолины Лазаренко (примы советской эстрады 1950–1960-х годов, любимицы сталинского генералитета, Никиты Хрущева и даже Брежнева), которую она записала с оркестром Эдди Рознера, ее дирижера и любовника. Слово «любовник» было взрослое и запрещенное, но Мирра знала, что я умею хранить секреты.
А еще у Мирры в шкафу на полках стояли нераспечатанные коробочки с пудрой «Восток», «Бархатистая», «Балет», «Красная Москва», «Эллада», «Сказка», «Маска», «Камелия», «Шипр» и другими. Они пахли одинаково конфетно-приятно, а по цвету отличались. Самым дефицитным был цвет «рошель» – розовато-кремовый, а не белый, желтый или розово-кирпичный, как у остальных.
И хотя зарплата у Мирры была небольшой, как она сама говорила – «курам на смех», все эти женские бутылочки, баночки и коробочки, периодически относимые на «тучу», позволяли моей взрослой подружке быть жуткой модницей, а летом обязательно ездить в Крым на целых две недели. Миррочкины каникулы злая баба Рекунэнчиха называла каким-то некрасивым и злым словом «лядки». Зато сама Мирра возвращалась с этих «лядок» отдохнувшая, загоревшая, еще более красивая, чем всегда, и этим бесила и Рекунэнчиху, и других завистливых сплетниц.
Но я отвлеклась.
Ибо, несмотря на то, что проводы Равили являлись для меня событием значимым, гораздо важнее был приближающийся Новый год, беспрерывное катание на аттракционах специальных «зимних городков», которые у нас устраивали по всему городу, а также, конечно, подготовка к главному утреннику года. В этот раз мне опять предстояло быть на нем Снежинкой. Но не простой, а главной. Главнее, чем Снежинка Марики Иванич, нашей первой красавицы, поскольку мой стих был на 2 куплета длиннее!
Платье мне сшила бабушка Аня, а вот украшать его взялась Анна Ароновна. Мы с ней разобрали старинные елочные бусы, и она расшила перламутровыми бусинами весь лиф платьица. Еще она достала из своего комода тряпицу с голубым стеклярусом и украсила им пышные фонарики рукавов. Жутко накрахмаленную балетную пачку и сделанную дядей Борей из белого ватмана корону украшали дополнительно. Сначала на край подола и на корону наклеили пышные хлопья белой ваты. Затем дядя Боря аккуратно разбил в газете и истолок почти в пыль два замечательных елочных шара – серебряный и лазурно-голубой. Потом в ход пошел прозрачный канцелярский клей из пульверизатора и лак для волос. Вата пробрызгивалась клеем, посыпалась искрящимися брызгами елочного стекла и заново поливалась из баллончика лаком «Прелесть». Наряд получился волшебной красоты, и я уже не могла дождаться 30 декабря, чтобы надеть его поскорее.
– Стихотворение помнишь?
– Да!
– Не опозоришься, как два года назад?
– Нет!
Дядя Боря захохотал:
– Эх, внучка, что ни говори, но своими «суки-ями» ты тогда нас всех сразила наповал.
Я надулась. Подумаешь, каждый ребенок может попутать. Мне тогда вообще должны были все простить. Я же болела! И стишок мне передала Лида Романовна написанный от руки. А я только книжки да газеты читать умела. Вот и нафантазировала историю про «цыпку» там, где прочесть ее закорюки не сумела: «Ах попалась, цыпка, стой! Не уйдешь из сети. Не расстанемся с тобой ни за что на свете! Нет, не пустим, цыпка, нет! Оставайся с нами. Мы дадим тебе конфет, чаю суки-ями»…
Долго, очень долго вспоминали эту птичку-цыпку и этот японский чай, который заменил чисто русское «с сухарями».
В этот раз я должна была декламировать «Мороз и солнце!» – самый всамделишний взрослый стих из всей группы.
Я немножко поиграла с Плюмбумом, еще чуть-чуть полюбовалась на новогодний наряд и отправилась на кухню Анны Ароновны, где она, по просьбе моей бабушки, готовила свои знаменитые «деликатески».
На утренники наши мамы и бабушки обязательно носили эти угощения. Для детей повара пекли торт, варили желе, делали корзиночки с вареньем, а вот воспитателям накрывали стол отдельно. Почему-то Дед Мороз и Снегурочка тоже ели в этой отдельной комнате со взрослыми, а совсем не с нами. Наверное, потому, что они там еще и вино пили.
Анна Ароновна готовила свои знаменитые шпроты и блины с красной икрой. Честно говоря, не только в садик, но и в свой СКБ мама тоже носила угощения Беренштамов. Вы будете смеяться, но и в СКБ тогда тоже были утренники, про которые бабушка ругалась и называла их гулянкой, а мама убегала на них невозможно нарядная и счастливая.
Насмотревшись на румяные шпроты и нанюхавшись потрясающих ароматов, я вернулась к Борису Абрамовичу, выпросила у него несколько листов бумаги и копирку и стала печатать легендарные рецепты-обманки. Потому что, как вы понимаете, и шпроты, и красная икра были дефицитом, но мудрый еврейский народ уже тогда научился замечательно обманывать непритязательную советскую общественность.
