Наутро раненого перенесли в хижину Гдитхи и устроили на ложе из соломы, прикрытом шкурой антилопы. Он все еще не пришел в сознание, а когда ближе к полудню очнулся, то увидел рядом с собой чернокожую женщину. Подобие юбки из клетчатой бумазейной ткани прикрывало ее обширные бедра, верхняя часть тела была обнажена, а шея украшена бусами из крупных ракушек и грубо обработанных цветных камней. Она наклонилась, качнув тяжелой грудью, и поднесла к губам страдальца глиняную плошку с водой. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но от боли вновь рухнул на свое ложе. Тогда негритянка подняла ему голову и осторожно напоила. Затем положила руку поверх своей груди и, оскалив в улыбке белые зубы, проговорила:
– Гдитхи.
Раненый прикрыл глаза, понимая, что это ее имя, но своего не назвал.
Он не мог его вспомнить. Он не мог вспомнить ничего! Совсем ничего! Его больная голова была пуста, будто жизнь началась с той минуты, когда он открыл глаза и увидел беснующихся чудовищ.
Женщина произнесла еще несколько слов. Они звучали странно, будто птица то и дело щелкала клювом. Он хотел еще воды и попросил. Явно не понимая, женщина выпучила и без того круглые карие глаза с огромными белками. Тогда он коснулся пальцем сложенных трубочкой губ, показывая, будто пьет.
Гдитхи вновь приподняла ему голову, давая напиться.
Выздоровление шло медленно. Много дней раненый не мог даже присесть, боль в сломанных ребрах не давала вздохнуть в сидячем положении. Едва он приподнимал голову, она начинала кружиться. Плечо ныло, нога сильно болела, хотя опухоль начала спадать после притираний шамана Батчи, ежедневно навещавшего больного чужака.
Вождь тоже приходил, усаживался рядом и с важным видом вещал что-то на своем чудном языке.
Благодаря Гдитхи, которая ухаживала за ним и кормила, чужестранец уже понимал значение нескольких слов, но правильно повторить их ему не удавалось. И хозяйка хижины, и шаман, и вождь не раз спрашивали у выздоравливающего его имя. В ответ он только отрицательно качал головой.
– Думаю, чужак лишился памяти, когда упал с уступа в обнимку с леопардом, – рассуждал Батча. – Я слышал, что такое бывает. Рана на голове глубокая. Память вышла через дырку в кости. Всем известно: пока у ребенка череп не зарастет – он неразумный, без памяти живет.
– Ты прав, – кивнул Чака глубокомысленно.
– Что будем делать, когда Убивший Леопарда сможет ходить? – спросил шаман.
Вождь задумался. Не дождавшись ответа, Батча заговорил:
– Когда темные силы возьмут верх над светлыми, вот уже несколько лет опекающими наше племя, – лучше принести им в жертву чужестранца, чем своего воина.
Чака покачал головой:
– Ты уверен, что темные силы удовольствуются такой жертвой? Он ведь чужак. Я не хочу убивать его. Буры могут прознать об этом и затеют войну. А у нас пока слишком мало сил. Скоро пройдут инициацию шесть юношей, но прежде чем стать воинами, они должны жениться и оставить потомство. Мудрый вождь, – тут Чака ткнул себя пальцем в грудь, – заботится, чтобы на смену каждому погибшему воину выросли новые. А Убивший Леопарда пусть возвращается к своим. Пусть перемирие продлится еще год или два.
Шаман кивнул в знак согласия.
Зрелая луна превратилась в узкий серп, исчезла, опять народилась и стала полной, и снова пошла на убыль, а Убивший Леопарда все не мог встать. Наконец однажды утром, он, опираясь на палку, впервые вышел из хижины Гдитхи. Яркое солнце ослепило его, он зажмурился, и лишь спустя несколько секунд приоткрыл глаза и осмотрелся.
Поселение къхара-кхой, одного из готтентотских племен, представляло собой крааль – огороженную территорию, по внутреннему периметру которой стояли полукруглые плетеные хижины под соломенными крышами. Забор из толстых прутьев служил и загоном для скота, и защитой от диких зверей. С одной стороны крааля раскинулась омываемая ручьем рощица акаций, древовидных кактусов и опунций, с другой – небольшое поле сорго, вспаханное женщинами племени на месте выжженных деревьев. Для земледелия они пользовались самыми примитивными мотыгами. Когда земля истощится, стадо вытопчет пастбища, а антилопы и косули уйдут из этих мест, когда жизнь племени перестанет быть спокойной и сытной – къхара-кхой покинут свои жилища и пойдут искать в саванне другой оазис, другие пастбища.
Убивший Леопарда еще не знал этого, однако другой жизни он тоже не ведал и мучился от того, что так и не вспомнил собственного имени. Не вспомнил, кто он и как здесь оказался. Иногда на зыбкой границе сна и бодрствования ему мерещились странные картины: лошади, белокожие люди – мужчины и женщины. Он пытался удержать ускользающую явь сна, но видение таяло и улетучивалось из головы.
