— Пункт про Разлом мне нравится больше, — откликнулся Зверев, не отрываясь от затягивания шнуровки на берцах. — Значит, он реально близко.
Спустя минут пятнадцать в ангар заглянула Кленова. Без брони, в сером полевом костюме и с планшетом в руках. Её вид не предвещал ничего хорошего.
— Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём — в шесть. Завтрак по группам. Утром — ознакомительный инструктаж, потом первичная разведка сектора. Парам «один+один» быть готовыми к совместному выходу. Броня, оружие, амулеты — полный комплект. Физо с утра отменяется, но особо не радуйтесь. Впереди — неделя практики. В лагере вас баловать никто не будет. На вопросы — пять минут. Потом тишина.
Вопросов почти не было. Кто-то уточнил про душ, кто-то — про связь с Академией. Всё решалось быстро. Душ — по графику, связь — в ограниченном режиме, только через лагерный канал, и только в экстренных случаях.
Когда Кленова ушла, наступила странная тишина. Люди вроде бы были рядом, шептались, двигались, кто-то расстилал спальник, кто-то лез за запасной рубашкой… но всё это происходило как-то глухо, словно мы оказались каждый в свой собственной банке.
Я лёг на кровать, уставившись в потолок. Металлические перекладины, серый брезент, гудение ветра. Всё было слишком… настоящее. Ни стен Академии, ни безопасности тренировочного зала, ни даже ощущения, что в любой момент можно просто встать и уйти.
Здесь всё было по-другому. Мы приехали в зону, где реально бывает смерть. Где магия — не игра, а инструмент выживания.
И если раньше всё казалось сложной, но понятной симуляцией… то теперь всё стало чертовски настоящим.
Снаружи гудел ветер. Пахло пылью и чем-то горелым. Кто-то с краю уже храпел. Кто-то сидел с амулетом в руках, перебирал заклинания. Я видел, как Пожарская что-то писала в блокнот. Как Лазурин пристально рассматривал свой кинжал. Как Буревая сидела, подперев щёку, и просто смотрела в никуда.
Никто больше не играл в гордых аристократов, в клоунов или весёлых простаков. Мы все стали одинаковыми. Просто людьми в сером лагере, перед чертой, за которой — Разлом. И это, пожалуй, было самым честным моментом за последние месяцы.
Утром было холодно. Холодно не по погоде, а по какому-то особому лагерному стандарту: бетон под ногами будто отдавал морозом, воздух тянулся по коже, как промозглая простыня.
Подъём — в шесть. Команды не было: просто включили свет, и по лагерю прошёлся голос Кленовой через динамики. Спокойный, сухой, не оставляющий вариантов для притворства:
— Сбор в полной экипировке через двадцать минут. Сектор «Бета-7», зона тренировок.
Мы завтракали стоя. Плотный паёк, теплая вода из термоса. Никто не жаловался. Никто не говорил лишнего. Даже те, кто обычно начинал день с шуток, просто жевали, проверяя ремни на броне и натяжение креплений.
Я вновь почувствовал тяжесть «Дружинника». После ночи казалось, что он стал в два раза тяжелее. Или просто осознание, что теперь в нём не маршировать, а работать — делало своё дело.
Тренировка началась с простого: физические упражнения, бег, спаринги. Всё — в броне, с полным снаряжением. Пыль, пот, тяжесть. Кто-то спотыкался, кто-то матерился, но никто не сходил с дистанции. Это был уже не учебный курс в Академии. Это было приближение к настоящей работе.
— Привыкайте к весу, к ограниченному обзору, к дыханию через фильтры, — повторяла Кленова, проходя вдоль строя. — Там, за чертой, не будет времени жаловаться. Броня вас не спасёт — она даст вам шанс. Не упустите его.
После часа упражнений и отработки взаимодействия в парах, нас построили. Кленова встала перед нами. Позади неё, на горизонте, начинался склон.
— А теперь — экскурсия. Посмотрите, что вы будете изучать. И что будет изучать вас.
Мы шли по выжженной тропе, между каменными столбами с остатками старой разметки. Здесь явно были другие, до нас. Может, курсанты. Может, настоящие группы. Остатки опорных вышек, сорванные таблички, вмятины в земле, словно тут кто-то приземлялся… или падал.
И потом — мы вышли на край.
Я замер.
Разлом был... неправильным.
Как будто само пространство поддалось и треснуло. Будто кто-то провёл ножом — ровно, без колебаний, но с таким усилием, что ткань мира просто не выдержала.
Между изломанными краями земли — черта. Слегка искривлённая, как рваный шрам. Но не пустая. Внутри — марево. Переливающееся, с оттенками фиолетового, синего и какого-то бледного серебра. Оно двигалось, будто дышало.
А за маревом...
Я не сразу понял, что вижу. Деревья — но не наши. Воздух — но будто плотнее. И небо. Чужое. Слишком высокое. Слишком живое.
— Это и есть Разлом, — сказала Кленова. — Один из старых. Открыт больше пяти лет назад. Не закрывается, несмотря на все усилия. Граница нестабильна, но выработана зона наблюдения и захода. Мы начнем с периферии. Глубже — только под сопровождением.
Я слушал вполуха. Всё внимание — на черту. Внутри меня было странное чувство. Не страх. И даже не тревога. А... зов? Как будто кто-то смотрел в ответ.
Игнат толкнул меня локтем.
— Красиво. Но я бы туда без пары огнемётов не полез.
— Не думаю, что огнемёты помогут, — пробормотал я.
