А самое главное – мы сохраним наш театр. Наш дом.
Колетт потянула меня за руку:
– Готова?
Я кивнула. Тело постепенно привыкало к боли.
Она дала сигнал дяде Вольфу, поджидавшему далеко внизу. Борясь с приступом головокружения, я нашла светонить, ведущую к молодому человеку с часами-бриллиантом на лацкане. К счастью, рядом с ним не было Тревора Эдвардса, помощника, способного читать мысли. По словам дяди Вольфа, Дьюи берет Тревора на все значимые переговоры. Вместо него рядом с бутлегером, развалившись в кресле, сидел Роджер в неоново-зеленой туристической шляпе с фирменной лукавой улыбкой на губах.
Дьюи Хронос подался вперед. По его лицу скользнул блуждающий луч прожектора, и на меня внезапно нахлынул прилив удовольствия. Дьюи был не просто красив, он был великолепен. Непослушные темные волосы, широкие плечи и на удивление искренняя светонить. Ничего общего с тем болезненным мальчиком, каким я его помнила.
Я покопалась в вихре его эмоций, отыскивая ту, которая могла бы нам пригодиться. Он, конечно, взволнован и изрядно пьян. Это хорошо. Кроме того, мучительно скучает по дому. Похоже, слухи о том, что его изгнали из семьи, правдивы.
– Кажется, она вас не слышит! – раззадорил публику дядя Вольф.
«Твое место здесь», – прошептала я в его светонить. Она вспыхнула ослепительно золотым цветом надежды. Отлично.
Боль пронзила голову так, что я вскрикнула, но никто меня не услышал. Ни один человек среди тысяч жадных глоток, скандирующих мое имя. Крепко держа под контролем светонить Дьюи, я взялась за перекладину трапеции и придвинулась к Колетт. Меня обдало влажным воздухом партера, густым от сигарного дыма и дешевого пива.
Милли взлетела над публикой, над ярким буйством разноцветных шляп. Зрители неистовствовали. Луч прожектора снова взметнулся к небу, и с высоты грациозно нырнула Колетт. Зрители загалдели еще громче, от их голосов содрогнулся мостик у меня под ногами.
Мой черед взлететь. Невзирая на боль, я была готова. Моего обнаженного тела коснется ночная прохлада, рев зрительного зала утихнет, сменившись сосредоточенным вниманием, без которого не выполнить полет на трапеции. На краткий блаженный миг в целом свете останемся только мы – я, мои сестры да непоколебимая вера, по-прежнему объединявшая нас. Вера в то, что они меня поймают. Так было всегда.
Я приласкала световую нить Дьюи Хроноса: «Сейчас ты увидишь самую красивую девушку на свете».
Публика взывала ко мне, к Лакс Ревелль, к Дочери Ночи. Крепче ухватившись за трапецию, я в последний раз с наслаждением вдохнула полной грудью…
…И спрыгнула.
По шатру летали люди, кувыркались изящными сальто в такт сумрачной, завораживающей мелодии оркестра. Луч прожектора устремился вверх, и я вытянул шею посмотреть, на что он укажет.
И тут я увидел ее. Самую прекрасную девушку на свете. Летящую со звезд.
Она, качнувшись, взмыла с трапеции, и другая, пухленькая акробатка поймала ее за ноги. Под оглушительные крики зрителей Лакс перепорхнула к следующим качелям, потом еще и еще и наконец приземлилась на хрустальный мостик в виде облака. Она грациозно склонилась над краем, и луч прожектора заиграл ослепительными искрами на ее блестках. Облако опустилось, и ее лицо оказалось на одном уровне с моим, хотя нас по-прежнему разделял целый океан людей.
Наши глаза встретились. И меня охватило желание, какого я раньше никогда не испытывал.
«Я дома. Рядом с ней я дома».
Она смотрит на меня? Нет, этого не может быть, ведь она – самое утонченное создание на свете, а я никто и ничто. И все-таки казалось, что ее сердце бьется в такт с моим. Я словно наяву вдыхал аромат ее духов, ощущал мягкость ее губ. Перед глазами мелькали тысячи картин из тех времен, когда мы были вместе. Но ведь этого не было? Однако могло быть, вполне могло. Она игриво подмигнула мне накрашенным глазом, широкая лента, венчавшая голову, как корона, еле удерживала россыпь пышных кудрей. Даже одно дыхание рядом с ней казалось святотатством.
Она отвернулась, ее взгляд скользил по другим поклонникам, более достойным. Я вскрикнул, умоляя снова посмотреть на меня. Но в зрительном зале собрались самые сливки нью-йоркского общества, и она тщательно выбирала себе добычу.
Громкий стук собственного сердца и рокот зрительного зала не давали мне разобрать ни слова из ее ангельской песни. О, если бы только приблизиться к ней, воспеть связующую нить, вспыхнувшую между нами. Я вспрыгнул на перила…
Сильные руки стащили меня обратно в кресло. Роджер.
– Он небось камушек ей дал! – закричала Триста.
– Да у него ни гроша за душой!
Я чувствовал их руки, слышал озабоченные возгласы, но в целом мире существовала только она.
Ее сальто и прыжки на трапеции были сладчайшей из пыток. При виде ее отточенных движений мой дух взлетал на головокружительные высоты, но всякий раз, когда она благополучно приземлялась на мостик, я выдыхал с облегчением. Мое сердце, да что там – весь мой мир раскачивался на этих хлипких перекладинах без натянутой внизу страховочной сетки.
