Вокруг меня зажглись светонити. Боль, горе, печаль, Ревеллей окружала синяя аура, темная, словно ядовитый дым. Я попыталась отгородиться от их страданий. Доктор Страттори, бледная как пепел, что-то кричала мне в лицо, но я не слышала ни слова. Смотрела мимо нее, не сводила глаз с полыхающего Большого шатра, выискивала две светонити – те, что должны быть внутри.
И нашла только одну. Искреннюю, хорошо знакомую. Ее золотистый цвет потемнел от боли.
Он готов сдаться.
– Ложись! – рявкнула Нана. – У тебя идет кровь! Почему у нее кровь?
Доктор Страттори, беззвучно разевая рот, хотела осмотреть меня, но я оттолкнула ее холодные руки.
– Он жив, – прохрипела я.
– Что? – Колетт схватила меня за руку. – Откуда ты знаешь?
– Он в кухне. Мы должны ему помочь. Нельзя…
– Ясное дело. – Не обращая внимания на протесты доктора Страттори, она помогла мне встать на ноги. – А Триста?
– Не знаю. Я ее не вижу.
– Но как ты это де… – Она покачала головой. – Ладно, забудь.
Милли, сидевшая рядом, схватила нас за руки:
– Чего мы ждем?
– Куда это вы? – окликнула нас Нана.
Моя магия была на исходе. У меня бы не хватило сил убедить Нану отпустить нас. Вместо этого я с раздавленным видом повесила голову.
– Мне надо немного побыть одной.
– Мне тоже, – подхватила Колетт.
– И мне. – Милли тоже опустила голову.
Нана пригрозила нам кулаком:
– Если сделаете хоть шаг к этому шатру, то, клянусь могилой вашего деда, ни одна из вас больше не увидит солнечный свет.
– Хорошо, Нана, – хором ответили мы.
Ее подозрительный взгляд долго сверлил нам спины, пока мы шли по улице. Медленно, невыносимо медленно, а ведь шатер вот-вот обрушится…
Свернув за угол, я побежала со всех ног.
Пламя лизало пятки, пока я снова и снова бил ножом по толстой ткани. Справа от двери, слева, сверху. Как можно ближе к огню.
Я опять схватил тряпку, пропитанную противомагическим средством, судорожно потер брезент, ударил ножом. Потер. Ударил. И наконец-то, наконец-то смог прорезать черную полосу брезента.
Время на исходе. Огонь подступал все ближе, дым не давал дышать…
Я все рубил и рубил брезентовый полог, расширяя отверстие. Пламя, усилившееся притоком свежего воздуха, взметнулось еще выше.
– Помогите! – Но все мои безнадежные призывы тонули в грохоте разрушений и реве пожара. Мне удалось прорубить в брезенте крестообразную дыру. Еще немного, и я смогу вытолкнуть в нее Тристу…
Мне на спину что-то упало. Я закричал, но треск всепожирающего пламени заглушил мой голос. Время вышло.
Я обхватил Тристу за талию и толкнул ее в дыру ногами вперед. Ничего не получалось. Ее обмякшее, бессильное тело нужно было не толкать, а тянуть…
Но вдруг ноги Тристы сами устремились наружу, узкие бедра зацепили ткань, дыра раскрылась шире.
Кто-то помогал мне с той стороны.
Как только Тристу вытащили, я подхватил Дьюи с тумбы и подтащил к дыре. Если я погибну, спасая этого мерзавца…
Протолкнул его ногами вперед, и дыра в брезенте раскрылась еще шире. Пламя лизало мне руки. Я нырнул следом за Дьюи, но плечи застряли. Острой болью полыхала пулевая рана. На ноги дождем сыпались горящие обломки. Заскрипел, застонал потолок, распахнулся буфет, тарелки посыпались на пол…
И вдруг меня схватили за руку чьи-то крепкие пальцы. Мягкие ладони в мозолях от трапеции.
Лакс потянула меня наружу.
Еще несколько человек вцепились в меня, помогая выбраться. Ноги горели, плечо ныло дикой болью, мое тело было слишком большим…
И тут я вывалился на мягкий песок.
– Скорее! Сейчас рухнет!
Большой шатер так оглушительно стонал, что разбудил бы мертвого.
Колетт и Милли, подхватив с двух сторон Тристу, побежали по направлению к улице. Лакс потащила меня в камыши за качающимся шатром. Мы то ли бежали, то ли ползли, пока трава не сменилась мягким илом. Остановился я лишь тогда, когда морская вода коснулась моих лодыжек.
Соленый воздух был слаще всего на свете. Он, как бальзам, успокаивал обожженное горло, наполнял отравленные дымом легкие. Пока я переводил дыхание, на меня налетела Лакс. Живая. Волосы всклокочены, кожа лихорадочно пылает, но она была жива.
Я крепко прижал ее к груди, не обращая внимания на стреляющую боль в плече. Большой шатер снова завыл, как раненый зверь.
– Не оборачивайся, – шепнул я ей в волосы.
Но она вывернулась и с широко раскрытыми глазами наблюдала, как гибнет ее родной дом.
Пурпурные и черные полосы ткани, раздуваемые буйным вихрем, закрутились и загнулись внутрь, с оглушительным грохотом рухнули огромные шесты. Шатер просто сложился как карточный домик на ветру. Знаменитый Большой шатер Шармана, дом Ревеллей, их театр, вся их жизнь.
Был – и рухнул.
Воздух наполнился горестными воплями, рыданиями. В нас полетели комьи земли и песка. Я зажал уши Лакс руками и заставил ее отвернуться. Но укрыть ее от всего этого я никак не мог.
Наконец все закончилось. И только чайки пронзительно кричали над нами.
Мы смотрели в оцепенении на лоскут голого неба, обнажившийся там, где только что стоял Большой шатер.
Вдруг, словно очнувшись, Лакс забарабанила обеими руками по моей обнаженной груди, да так сильно, что я отшатнулся.
