– Он вытащил тебя из шатра…
– Я дал тебе спиртного на тысячи долларов. Подарил лучший театр на Шармане. Отдал тебе свое сердце. – На этих словах его голос дрогнул. – А что дал тебе он?
– Ничего. Я просто…
– Вот именно – ничего. – В его светонить просочилась ядовитая тьма. – Он сказал тебе, кто его родители?
– А кто они?
– Джеймс и Элизабет Джонс. Это тебе о чем-нибудь говорит?
Я зажмурилась. Даже спустя семь лет эти ненавистные имена отзывались болью.
– Вижу, он забыл упомянуть. – Он снова зашелся в сильном нескончаемом кашле.
Родители Джеймисона – Джонсы? Те самые, кто утопил мою маму и тетушек?
Не может быть. Наверняка это одна из уловок Дьюи.
– В кармане, – прохрипел Дьюи и похлопал себя по пиджаку. Я сунула туда руку и достала пачку газетных вырезок.
Супружеская пара с Шармана обвиняется в тройном убийстве
Эдвардианцы подтверждают: супруги с Шармана утопили трех девушек из семьи Ревелль
Джеймс и Элизабет Джонс, 30 и 28 лет, первыми в истории Шармана казнены на электрическом стуле
Я сунула вырезки ему в руку:
– Я не хочу это читать.
Он пихнул их мне обратно:
– Присмотрись-ка.
Я раскрыла самую маленькую заметку – и замерла. В горле застыл тошнотворный комок.
В центре был снимок пары, стоявшей на пляже. Точно такой же, как у Джеймисона: от резной пристани до брошки на платье у женщины. Брошки Джеймисона.
Это и вправду его родители.
«Джонсы со своей маленькой дочерью в 1905 году, – гласила подпись. – Через пару недель они заявили об ее исчезновении. На фотографии нет их сына Джеймисона, которого соседи не видели уже несколько лет».
– Он лгал тебе, Лакс. Теперь ты это понимаешь, да?
Газетная вырезка затряслась в моих испачканных сажей руках. Значит, настоящая фамилия Джеймисона – Джонс? Он из семьи ненавистников магии, тех, кто убил мою маму и тетушек?
Фотографии были совершенно идентичны. Других объяснений быть не может.
– От него одни беды. Я не позволю ему встать между нами. – Дьюи подошел ближе. – Поняла?
За моей спиной все еще горел наш дом, а он рассказывал мне о родителях Джеймисона. Даже если это правда, преподносить ее вот так – неимоверная жестокость.
«В тяжелых обстоятельствах человек раскрывает свою истинную сущность», – любила повторять мне Нана. Дьюи, как и все Хроносы, настоящий злодей до мозга костей, пытающийся манипулировать мной в минуты слабости. Если бы дело касалось только меня, я бы плюнула на его щегольской костюм и прокляла тот день, когда решила связаться с ним.
Но Большой шатер сгорел. И Дом веселья тоже. Не будет больше спектаклей. Не придут клиенты. Нет у нас больше дома.
И Дьюи – последняя надежда моей семьи, особенно сейчас, когда Хроносы пытаются разделаться с нами.
Я еще глубже нырнула в свою чернильницу. Казалось, это неимоверное давление в груди сломает мой позвоночник, будто соломинку. Мне как никогда нужен был драгоценный камень. И если для этого нужно обручиться с Дьюи, значит, так тому и быть.
«Ты мне доверяешь. Ты не хочешь потерять меня. Ты чувствуешь мою любовь и любишь меня».
Я взяла Дьюи за руку и постаралась изобразить отчаяние.
– Он мне совсем не нравится. У него ни денег, ни семьи, ни перспектив в жизни. Я была к нему добра, а он вцепился в меня как клещ. Когда обрушился Большой шатер, он пытался меня утешить, но это ничего не значит. Честное слово.
В светонити Дьюи мелькнула слабая искра облегчения, и я ухватилась за нее.
– Значит, между вами никогда ничего…
– Нет конечно. – «Ты мне доверяешь. Я всем сердцем люблю тебя». – Могу поклясться перед Тревором, если тебе от этого станет легче. Я его просто пожалела, вот и все.
Ненавистные слова стекали у меня с языка, как прокисшее молоко, и Дьюи жадно лакал их. Он расправил лацканы:
– Знаешь, у меня есть друзья. Одно мое слово – и они сделают так, что он исчезнет.
Исчезнет. Как другие бутлегеры.
– Он дружит с Тристой и Роджером. Позволь, я сама найду способ помягче отделаться от него.
Светонить Дьюи потемнела – очень уж соблазнительным казалось ему насилие. Я попыталась успокоить его последними каплями своей магии. На языке застыл привкус железа.
– Он должен уйти, – наконец сказал Дьюи. – А если откажется, я с ним разберусь по-своему.
Я этого не допущу, не могу допустить.
– Спасибо, Дьюи. – «Ты чувствуешь мою любовь. Со мной ты счастлив».
Он поднес мою руку к губам, поцеловал пальцы.
– Поедем со мной.
– Что?!
– Тебе теперь негде жить. Забудь о приличиях. Если хочешь, я позову священника, он нас обвенчает прямо сейчас. Но ты мне нужна целой и невредимой.
Я лихорадочно пыталась придумать выход из положения. Любой, лишь бы мне не пришлось проводить у него ночь. Не только сегодня, а вообще никогда. Пути назад не будет.
Что мне оставалось?
«Ты хочешь, чтобы сегодня я провела время со своими родными». Но его светонить почти не откликалась на мои призывы.
