— Один из солдат дал мне кинжал, чтобы развязать веревки, и предупредил о приходе Рено. Когда… — Голос Люта кратко дрогнул. — Когда Рено уже погиб, тот же солдат указал остальным искать нас в направлении, противоположном тому, куда пошли мы. Это дало нам время забрать тебя с собой. Прости за то, что Морту пришлось так грубо нести тебя. Мне правда жаль.
— Да без разницы. — Этьен, вздохнув, вытянул из-за пояса трубку и принялся ее набивать. — Спасибо, что вытащили. Сам бы я не смог.
— Это я должен тебя благодарить. Без вас с Рено… Даже не знаю, что бы нас ждало. Мне страшно об этом подумать. Но, благодаря вам двоим, мне теперь не нужно об этом беспокоиться. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу выразить…
— Пожалуйста, — добродушно отмахнулся от его слов Этьен, затягиваясь. — Всегда пожалуйста. Только в будущем лучше не встревайте в ситуации, где вас придется кому-то спасать. В этот раз довольно скверно кончилось.
Лют кивнул, и в глазах его отразилась скорбь. Этьен, задумчиво глядя на небо, выпустил в воздух облачко дыма. Табак, как он заметил, сильно облегчал головную боль от действующего заклятия. Или же это все-таки было делом рук Эотаса? «Эк, каков хитрец,» — усмехнулся своим мыслям Этьен. — «И кто ему разрешил?»
— Мне так жаль… — тяжело выдохнул спустя несколько секунд затишья Лют. — То, что случилось с Рено…
— Он умер, потому что решил так сам, — строго перебил его Этьен. — Не надо о нем скорбеть. Лучше просто… Просто живите, да. Этого будет достаточно.
Солнце тем временем уже показалось над горизонтом. Увенчанное огненно-рыжей короной, оно лениво выглядывало из-за далекого холма, и тонкие его лучи разливались по небу, отражаясь на облаках буйством золотого и розового. Холод медленно отступал из округи, наполняя луга светом и теплом, пробуждая звонкие голоса утренних птиц и тихое жужжание пчел. Рассвет, как и обычно, был прекрасным. Но то, будет ли столь же прекрасным и будущий день, зависело уже только от Этьена.
Он глубоко затянулся, подставив лицо первым теплым лучам, а волосы — проснувшемуся ветру. Затем вдруг растянул губы в улыбке.
— А ведь я знаю историю со сожженной церквушкой.
Лют быстро ему кивнул.
— Прошу тебя, не рассказывай остальным. Позволь мне самому сделать это.
— Пф, — фыркнул Этьен, взглянув Люту в лицо. — Даром мне не надо портить твой авторитет в их глазах, чего я и тебе также не советую. Мне просто интересно, из каких вообще соображений ты это сделал.
Некоторое время Лют молчал, и с глаз его не сходило при этом выражение муки.
— Когда дядя дал мне это… поручение, — сдался он, отведя взгляд, — я думал вовсе не о сохранении чести храма, что был так для него ценен. Я лишь… Я просто хотел сжечь эту церковь. Только и всего. После окончания войны мне казался неправильным сам факт ее присутствия в Дирвуде. Не было больше смысла ни в Эотасе, ни в наших ему молитвах, ни во всей этой вере вообще… И мне хотелось, чтобы и все остальные поняли это. Я хотел раз и навсегда распрощаться с Эотасом, хотел сам поставить на нем жирный крест, чтобы теперь для всех стало ясно, что больше он не имеет для этого мира никакого значения. Я был таким… дураком…
Лют резко осекся, и лицо его исказило выражение скорби. Этьен, взглянув на розовеющее небо, смог лишь вздохнуть. Несколько мгновений, пока Лют приходил в себя, они молчали.
— А что у вас там была все-таки за святыня?
— Это был обычный камень, — неожиданно улыбнулся спустя время Лют. — Камень, которым однажды какой-то мальчишка разбил церковный витраж и который пролетел сквозь все алтарные свечи, ни одну не задув, и выбил на огромном круге в центре зала три симметричных следа. Святыней этот камень был на деле для одного только дяди, который видел в нем след божественного провидения. Из-за того, что он усиленно пытался выстроить вокруг камня большую загадку, во всех окрестных владениях быстро поползли о нем слухи, в ходе чего храм и приобрел свою популярность. Увидев обычный камень, никто даже не мог поверить, что он-то на самом деле и был той самой загадочной святыней, и потому шумиха вокруг нашего храма все росла и росла. Ну и… ты знаешь, чем дело кончилось.
Этьен слушал его рассказ внимательно и предельно серьезно, не спуская при этом с лица выражения крайней заинтересованности. Но стоило только Люту умолкнуть, как Этьен во весь голос расхохотался. Ветер, словно бы встрепенувшийся его звонкому смеху, пробежался ласковой рукой по его волосам, принося с собой первые теплые веяния. Лют, заразившись чужим настроем, тоже в какой-то момент принялся безжалостно хохотать. А Этьен смеялся еще очень и очень долго, до тех пор, пока на глазах у него выступили слезы, а дыхание не начало срываться. Но даже после этого успокоиться ему было проблематично.
— Как же мало нашему брату надо, чтобы во что-то поверить, — через силу выдохнул Этьен, затягиваясь снова.
— Нашему? — спросил Лют, утирая с глаз непрошенную влагу. — Выходит, ты все-таки и себя к эотасианцам причисляешь?
