Диана ответила не сразу – молчала так долго, что Мартин решил, она и вправду уснула.
– А я думала, ты не понимаешь по-французски.
– В этих пределах – понимаю.
И они снова замолчали. Мартин снова слышал ровное, чересчур ровное дыхание женщины. Он чувствовал ее близость и даже тепло ее неподвижного тела. И, вспомнив ее стройные ноги, ее длинные и крепкие руки, угловатое лицо, холодное спокойствие глаз цвета корицы, вдруг ощутил прилив вожделения – сильный, грубый, требовательный. Внезапно нахлынувшее мерзкое воспоминание о происшествии на посту руралес по пути в Веракрус не ослабило, а только подхлестнуло желание. И с непреложностью плотского влечения противоречиво сочеталось какое-то смутное чувство. К происходящему в эту минуту примешивался и отзвук минувшего.
Но вишен деньки, увы, коротки, снова вспомнилось ему. Мартин протянул руку под одеялом, повел ее туда, где под тканью белья она достигла теплого тела женщины, неподвижно лежавшей на спине. Осторожно и мягко рука оперлась о бедро Дианы, не встретив сопротивления, но не вызвав ни малейшего отклика, каков бы он ни был. И Мартин, и Диана не шевелились и, как безмолвные соучастники, словно ждали, чтобы все произошло так, как происходит неизбежное.
Через какое-то время он наконец сказал:
– Я думаю, что… – и услышал в ответ:
– Да.
Естественным движением она раскинула руки, и Мартин, придвинувшись вплотную, устремился туда, где властвовало забвение и не было ни смерти, ни тьмы.
Слыша, как скрипит под его грязными сапогами деревянный настил, он шел по тротуару в тени крытой галереи. Усталый и небритый, но очень довольный тем, что добрался туда, куда хотел. На нем была американская полотняная куртка, купленный в Сан-Антонио «стетсон», а в руке саквояж, где лежали его скудные пожитки – книга, смена белья, пара сорочек и воротничков, несессер и еще кое-что. На ремне под жилетом были припрятаны пачка долларов и несколько золотых монет. В правом кармане куртки лежал старый пятизарядный «орбеа».
Проверяя, верно ли он идет, Мартин огляделся. «Отель „Салон Галвестон“», сообщала вывеска. Он толкнул вертящуюся дверь и вошел внутрь, почти ничего не видя после ослепительного света. И тотчас дорогу ему преградил здоровенный верзила с недобрым взглядом:
– Чего забыл здесь, друг?
Он спросил по-испански, однако внимание Мартина привлекли не столько слова, сколько приставленный к его животу клинок ножа – длинного, блестящего и смертоносного. Другой субъект такого же вида сидел у стены с бутылкой у ног. Оба очень внимательно разглядывали гостя. Одеты они были по-городскому, но темные лица выдавали крестьянскую породу. Мексиканцы до мозга костей.
– Я инженер.
– И дальше что?
– Передайте, что пришел их друг по Сьюдад-Хуаресу.
Парень с ножом глядел подозрительно. Медленно оценивал незнакомца.
– Ну, обождите малость, – ответил он наконец.
Кивнул своему напарнику, и тот, неохотно поднявшись, пересек вестибюль и скрылся в задней двери. Стены украшены оленьими головами, несколько столов и стульев, а за стойкой бара, служившего одновременно и рецепцией, скучал у витрины с бутылками и стаканами бородатый белокурый бармен, по виду – типичный англосакс.
– Ох, ну ни хрена ж себе! Ах, драть меня в лоб! – раздался чей-то удивленный голос.
В дверях стоял Хеновево Гарса. Со времен Парраля усы и голову гуще пробила седина, а шрам на щеке казался темней и глубже, однако чернейшие глаза сияли. Мартин улыбнулся ему, поставил свой баул на пол.
– Рад видеть вас, сеньор майор…
– Да какой я тебе, в задницу, «сеньор»?! Дай-ка я тебе обниму, старина!
Они крепко обнялись, на мексиканский манер похлопав друг друга по спине.
– Далеко вы, однако, забрались, – сказал Мартин.
– Спорить не приходится – далеко… Сплошное американство кругом. Однако в чужом краю лучше, чем на краю могилы. – Он оглядел Мартин любовно и внимательно. – Откуда тебя Бог принес, инженер?
– Долго рассказывать.
– Границу перешел или въехал законным порядком?
– Всего понемножку.
Майор, наконец поняв, что к чему, скорчил гримасу:
– А-а, пришлось смываться?
– Вроде того.
Мексиканец помрачнел:
– А многие не успели… Говорят, что убиты и сеньор президент Мадеро, и брат его Густаво, и много других.
– Я слышал.
– Повезло, что ты вовремя отвалил.
– Да.
Гарса еще минуту разглядывал его очень серьезно. Потом снова заулыбался и дружески обнял за плечи.
– Идем. Тут кое-кто будет очень рад тебя видеть.
Он провел Мартина в другую комнату. Там, вокруг стола с остатками еды, окурками самокруток и бутылками сидели пятеро. Двоих Мартин узнал. Один – тощий, сухопарый, с индейскими чертами уродливого лица – был Сармьенто. Его сосед – коренастый, пышноусый, курчавый, кареглазый, в узких брюках чарро и мокрой от пота рубашке, раскрытой на груди, – не кто иной, как Панчо Вилья. При виде Мартина он от удивления даже откинулся на спинку стула, а потом жизнерадостно расхохотался.
– Ай, мамочка моя! – вскричал он. – Глазам своим не верю! Ну иди же сюда!
Он порывисто встал и протянул Мартину руку. А потом стиснул в объятиях.
