– Ты превзошел всю эту подрывную премудрость, и котелок у тебя варит. В том, что мы затеваем, место тебе всегда найдется… И потом, ты ведь приходил ко мне в тюрьму и не забыл Хено и его людей. Все знают тебе цену, инженер.
– Не все, – ответил Мартин.
– Ты на Сармьенто намекаешь?.. На его счет не беспокойся. Этот головорез на весь свет злобится, мы ему все поперек горла стали… Он бы и родным своим не улыбался, кабы они у него имелись. Однако против моей воли никогда не пойдет.
Вилья снова остановился, всматриваясь в Мартина совсем близко. Фонари, оставшиеся позади, еще освещали половину его лица под сомбреро.
– Веселей гляди, инженер. Если приехал в Эль-Пасо, значит было за чем.
– А мне больше некуда было ехать.
– Вот сказанул! Вся Европа готова тебя принять – захоти только. Мир огромен, и занятий в нем множество. Ты ведь не голодранец, умирающий с голоду.
– Я не о том…
– Да-да, понимаю… Я знаю, о чем ты.
Оконечность улицы тонула в темноте, и чем дальше уходили они от центра города, тем отчетливей виднелись звезды между домами. Из освещенных окон соседнего дома – не то бара, не то борделя – доносилась музыка.
– Ты наш.
Темнота скрыла скептическую усмешку Мартина.
– Не поручусь, что я чей-то.
– Пойдешь с нами – убедишься. – Вилья обернулся к Гарсе, по-прежнему державшемуся сзади. – Скажи ты ему, кум!
– Что я должен ему сказать?
– Убеди этого сеньора, чтоб бросил дурью маяться и примкнул к нам.
– Ну, инженер, ты слышал? Сам генерал Панчо Вилья тебя просит.
Вилья меж тем положил руку на плечо Мартину – крепкую, тяжелую, уверенную. Созданную для того, чтобы держать поводья или пистолет.
– Скажи-ка… Тебя не влечет революция?
– Да ведь уже завлекла однажды…
– Так повтори свой опыт, черт возьми!
Мартин молчал, не зная, что ответить на такое. Но понимал, что любое слово, сказанное им в этот вечер, определит весь остаток его жизни. И назад отыграть будет уже невозможно. Нет, решил он, мне нужно еще поразмыслить. Холодно прикинуть все. Подумать немного.
Но Вилья напирал и настаивал:
– Ну вот попробуй только сказать, что это слово не ласкает тебе слух. – «революция»!
– Ласкает, – согласился Мартин.
– Самое благозвучное слово на свете! – Вилья снова обернулся к майору. – А? Скажи, Хено!
– Чистая правда, генерал. Без нее были бы мы все просто скотиной в хозяйском хлеву.
– Слыхал, инженер?
– Слыхал.
– Ты внукам своим рассказывать будешь, когда они у тебя появятся, как был у Панчо Вильи, а он кого попало к себе не брал… Как с ним и с верными ему людьми переправлялся через Браво.
Мартин все же попробовал отсрочить окончательное решение. Хотя бы до завтра, чтоб при свете дня взглянуть на ситуацию под другим углом. Ибо, как известно, «давши слово, крепись»: если он согласится, назад пути не будет. И предпринял последнюю попытку:
– Не знаю, справлюсь ли.
От громового хохота Вильи, казалось, задрожала улица.
– Сомневаешься?.. Да ты рожден для этого, инженер! Ты же из тех, для кого свист пуль слаще музыки! Это говорю тебе я, Панчо Вилья, который еще недавно грамоте не знал, но в лошадях, в бабах и в мужчинах всегда разбирался.
Он снова остановился, словно вспомнив что-то, запустил в жилетный карман два пальца. А когда вытащил, в них сверкнуло что-то желтое, а потом Мартин почувствовал на ладони тяжесть золотой монеты.
– Я, кажется, был тебе должен. Вот, возвращаю. Чтоб не думал, будто Франсиско Вилья может забыть о долге.
Четыре дня спустя, в полночь 23 марта 1913 года, одинокий всадник вброд пересек реку Браво, где вода была коню по брюхо. Спасаясь от холода, верховой набросил на плечи оленью шкуру, край которой касался широкого поля его шляпы. Выбравшись на другой берег, он осмотрелся и, убедившись, что вокруг никого нет, вернулся к реке. Завел коня в воду, приподнялся на стременах, сложил руки рупором, и над рекой понесся сперва хриплый, а потом пронзительно-прерывистый звук, похожий на плач койота. Света новорожденного месяца с неба, густо усыпанного звездами, хватило, чтобы разглядеть на противоположном берегу черные силуэты – еще восемь всадников один за другим стали заходить в темную медленную воду, отделявшую Мексику от Соединенных Штатов. Последний – в стетсоне, в полотняной куртке, со старым револьвером на поясе и винчестером в чехле у седла справа – был испанец Мартин Гаррет Ортис, которому в этот день исполнилось двадцать семь лет.
Над Сакатекасом рвались снаряды, разлетаясь темно-желтыми облачками, засыпая градом сверкающей на солнце шрапнели федералов, которые засели в траншеях и на баррикадах. Орудийные залпы сменялись ружейной трескотней, и тогда казалось, что в бесчисленных кострах горит сухой валежник. Вдалеке настойчиво и монотонно стучал пулемет. Мартин с высоты седла – изношенного армейского седла Макклеллана – видел вспышки, за которыми следовали разрывы, взметавшие к небу землю, тучи пыли и дыма: это федеральная артиллерия с холма Буфа обстреливала позиции революционеров, и эхо, раскатываясь по ущельям и отрогам, множило грохот пальбы.
