Сольдадера задержала на нем взгляд еще ненадолго. Мартин заметил бисеринки испарины у нее на лбу под волосами и над верхней губой. Он с интересом рассматривал грубоватые черты ее лица, от которого веяло какой-то животной притягательностью. Грудь, слегка бугрившуюся под влажной от пота блузой.
– А чего же ты с ними не пошел?
Она впервые обратилась к нему на «ты». Со дня их знакомства она если и говорила с ним, изредка и скупо, то всегда на «вы», как полагается в Мексике.
Мартин пожал плечами:
– Не моя специальность.
Женщина сощурилась:
– Ах, ну да… Ты же гачупин, а они ручки не марают.
– Нет, – ответил он после недолгого размышления. – Я уж давно их выпачкал.
Она слегка улыбнулась, насмешливо и чуть презрительно. Потом оперлась о притолоку, машинально, сама того не замечая, поглаживая затвор карабина.
– А теперь, когда ты с головой влез в наши дела, стал сам себе противен?
Мартин снова добросовестно подумал перед ответом.
– Не уверен, что влез с головой, – наконец решил он.
Макловия, словно пропустив его слова мимо ушей, всматривалась в холмы.
– Это мой второй муж, – вдруг сказала она.
Мартин удивился. А женщина вдруг задержала на нем взгляд, но лишь на мгновенье.
– Первого у меня убили.
– Я знаю.
Она посмотрела на свой карабин, а потом прислонила его к притолоке, чтобы вытереть потные ладони о юбку.
– Женщине нужен кто-нибудь, – пробормотала она.
Мартин показал в ту сторону, где скрылись майор и его пленник:
– Таких, как он, наперечет. Что будешь делать, если…
И запнулся. Замолчать его заставил взгляд Макловии. Потом она вздохнула, будто в ответ на какие-то свои мысли. Забрала карабин и вернулась в дом.
Мартин все смотрел на воронов, круживших над равниной. Незадолго до полудня, когда солнце было почти в зените, а тени совсем съежились, он увидел, как из чапараля медленно выезжает Хеновево Гарса. Один.
Это тоже Мексика, вздрогнув, подумал Мартин.
Майор остановил коня перед домом, но не спешился, а остался в седле, опершись обеими руками о луку. Вид у него был усталый. Одна штанина была густо вымазана засохшей кровью – чужой, по всей видимости. Потом он снял сомбреро, вытер пот со лба. Не глядя на Мартина, сказал всего лишь:
– Заброшенная штольня на американской территории. На том берегу Браво, за Сьерра-Дьябло.
Скакали долго и без привалов: поводья в руках, карабины в чехлах у седла. Целый день – к месту назначения, полтора суток – назад, в Эль-Пасо. Дремали в седлах под звездным небом, а днем то сжимались, то растягивались ложившиеся под копыта их коней тени.
У Мартина, измученного тряской рысью, разбередившей давнюю рану, ничего не видевшего, кроме спины Гарсы и крупа его лошади, было время поразмышлять над тем, что раньше вразнобой вертелось у него в голове, а теперь вдруг стало связываться воедино, выстраиваться в некую систему. Мысли эти касались прошлого и настоящего, составлявших суть человека – такого, каким он теперь считал себя. По некоей причине, неясной для него самого, он в последнее время перестал взирать на окружающую действительность из глубины своего внутреннего мира, а превратился в свидетеля собственных деяний, стал созерцать ход событий с таким поразительно бесчувственным отчуждением, будто смотрел на него со стороны, причем очень далекой стороны. С новообретенным равнодушием, лишенным не только сильных, но и каких бы то ни было чувств.
Поначалу, когда поступки и события снова завертелись в беспорядке, он и сам отказывался считать себя таким. Но сейчас по-настоящему заботило или даже огорчало его другое – странная холодность, новая манера смотреть на события, даже самые пугающие и кровавые, возникавшие перед его мысленным взором. Все более и более спокойное безразличие к тому, сколько всяческого ужаса, страданий и неопределенности порождало это, такое естественное и чисто мексиканское, сочетание жизни и смерти. И то, что прежде испугало бы его, ныне легко преодолевало барьер его ощущений и чувств – не дремлющих, не безразличных, а смирившихся перед их непреложностью. Или, по крайней мере, овладевших навыком трезво их воспринимать.
И сейчас Мартин Гаррет, неполных двадцати семи лет, скачущий верхом от Сьерра-Дьябло к берегу Браво, чувствовал себя как начинающий шахматист, который, оказавшись перед доской, где разворачивается беспощадная схватка, постепенно начинает понимать правила игры.
– Ну ты же в этом петришь, инженер, – сказал Панчо Вилья, озабоченно оглядывая штольню. – Тебе и карты в руки. Уверен, что получится?
– Более или менее.
Голоса и шаги гулко отдавались в подземелье, и эхо, удаляясь, замирало вдали, во тьме. Длинная свеча в руке майора озаряла узкий, душный коридор. Вилья, Гарса и Мартин попали сюда через туннель, где на рельсах стояли ржавые вагонетки, а потом спустились на другой уровень по шатким ступеням древней лестницы. Макловия Анхелес осталась с лошадьми у входа в шахту, где вблизи и поодаль все было изрыто глубокими проломами, испещрено воздуховодами, терриконами и бурыми от ржавчины башнями.
