Настал час доктора Геббельса: фюрер велел развернуть полномасштабную антипольскую кампанию. Данциг и Польский коридор отошли на второй план перед угнетением германского меньшинства. «Под девизом „Польша — второе мозаичное государство“ [первое — Чехословакия. —
Полтора месяца спустя он продолжал: «Подобное дезавуирование режима „пилсудчиков“ перед общественностью собственной страны является отличным внутриполитическим диверсионным актом, который, возможно, повлечет за собой свержение польского правительства и внутренние беспорядки в Польше, эффективно дополнив тем самым удар германских вооруженных сил, который будет нанесен одновременно. Этот план недавно развил передо мной Риббентроп, и я [Клейст. —
Информация ушла в Москву, где ею воспользовались в полной мере осенью того же года, во время вступления Красной армии в Польшу.
Тридцать первого мая Риббентроп и датский посланник в Берлине Херлуф Зале подписали договор о ненападении сроком на десять лет. 7 июня аналогичные договоры были подписаны рейхсминистром одновременно с министрами иностранных дел Эстонии и Латвии Карлом Селтером и Вильхельмсом Мунтерсом, причем по сроку действия два последних увязывались друг с другом[54], 64. Днем позже министров принял Гитлер. 1 июня Риббентроп беседовал с генеральным комиссаром Буркхардтом. Назвав встречу «особенно бесплодной», поскольку собеседник призывал заняться глобальными проблемами, а не мелочами, визитер подробно описал ее, не жалея сарказма (антипатия, похоже, была взаимной). Рейхсминистр ограничился проигрыванием привычной пластинки, но с угрожающими нотами — подобные разговоры ему явно надоели{65}.
Предоставив Вайцзеккеру общаться с Гендерсоном и Кулондром, Риббентроп удалился в Фушль, поближе к уехавшему из столицы фюреру. Те, кто хотел видеть его или кого он хотел видеть, приезжали в Зальцбург. Одним из первых визитеров оказался вызванный из Лондона Хессе, чей доклад от 23 июня[55] о возможности компромисса с Англией заинтересовал рейхсминистра. Посол Дирксен и советник Теодор Кордт пытались договориться о предотвращении конфликта и даже подбрасывали партнерам стратегически важную информацию: 16 июня Эрих Кордт, брат Теодора, сообщил о советско-германских переговорах.
С британской стороны с немцами уже не в первый раз общался сэр Хорас Уилсон (в отечественной литературе обычно: Вильсон) — друг и доверенное лицо Чемберлена, верный Горацио («Гамлет» был любимой пьесой премьер-министра). Потом этим будут козырять советские пропагандисты, когда в конце войны в их руки попадет архив Дирксена. Тот факт, что все державы вели многосторонние переговоры, с началом войны стал поводом для взаимных обвинений в двуличии и нежелании сотрудничать на благо мира. Но едва ли эти обвинения можно считать искренними, поскольку каждая из сторон стремилась заручиться поддержкой потенциальных союзников, а многие — еще и не увеличить число потенциальных противников.
Хессе привез в Зальцбург предложения Уилсона: оборонительный союз на 25 лет, постепенное возвращение Германии бывших колоний, раздел сфер экономического влияния, участие во внешнеторговых соглашениях Британского содружества, открытие лондонского финансового рынка для германских займов. Главным и категорическим условием был отказ Гитлера от наступательных акций в Европе, прежде всего направленных против Польши. Уилсон пояснил, что за этими предложениями стоит Чемберлен. Пораженный Хессе сказал, что на месте фюрера он бы немедленно принял их. Риббентроп по достоинству оценил услышанное, но предупредил Хессе, что надежд мало: осенью 1938 года в Мюнхене Гитлер убедился в слабости Англии и теперь не хочет слышать о компромиссе с ней, каким бы выгодным он ни казался. Худшие опасения рейхсминистра оправдались, о чем он с горечью сообщил Хессе после очередного разговора с фюрером: тот поначалу обрадовался, но потом заявил, что это — ловушка и он в нее не попадет.
