Пятнадцатого апреля президент США Рузвельт призвал Гитлера и Муссолини дать гарантии 31 европейскому (включая Лихтенштейн) и ближневосточному государству в том, что они не посягают на их территории. Риббентроп обратился к перечисленным странам, кроме Великобритании, Франции, СССР и Польши, с официальным запросом, чувствуют ли они германскую угрозу и уполномочили ли они Рузвельта выступать с подобным обращением. Разумеется, все ответили отрицательно, и Гитлер в речи 28 апреля высмеял демарш президента{56}.
Шестнадцатого апреля глава румынского МИДа Григоре Гафенку выехал в турне по европейским столицам. В Кракове к его поезду был прицеплен вагон Юзефа Бека. Министры провели за разговорами всю ночь, пока не прибыли на германскую границу. Гость нашел польского коллегу склонным «преувеличивать возможности своей политики и силы, на поддержку которых он рассчитывал». Посетовав, что Берлин не оценил его дружественный курс, Бек заявил: «Англичане — мои друзья, Данциг в безопасности, я прочно стою на ногах. […] Я хочу, чтобы в Берлине это знали, равно как и то, что я не изменил своей политике и не отказался ни от одного из своих принципов». Возможность компромисса оставалась, и Гафенку понял, что полковник рассчитывает на него: «он [Бек. —
Риббентроп торжественно встречал Гафенку в Берлине 18 апреля. Беседа свелась к многословному изложению рейхсминистром, державшимся подчеркнуто дружески, своих позиций, а главный разговор с Гитлером состоялся днем позже. К удивлению гостя, рейхсканцлер «был настроен слушать. Я знал, что такую возможность надо использовать как можно скорее. Если фюрер начал говорить, прервать его было невозможно». Но как только Гафенку заявил, что компромисс с Беком возможен, Гитлер уже не давал ему вставить слово. «Ошибкой Бека, — вещал он, — был поворот в сторону Лондона. Я никогда не пойму перемену в позиции Польши[53]. Эта перемена может оказаться роковой. […] Англо-польский союз вопиюще противоречит соглашению, которое я заключил с маршалом Пилсудским. […] Бек объединился с западными державами. Он сам решил свою судьбу».
Размышляя над услышанным, Гафенку старался отделить важное от неважного, угрозы — от предостережений. Гитлер и Риббентроп произвели на него неплохое впечатление (он отметил доброжелательность обоих к Румынии), но министр чувствовал, что их, особенно первого, несет необоримая воля, рок событий, чему способствовало упрямство Бека. Об этом он рассказал в Лондоне, куда проследовал далее. Чемберлен назвал Гитлера лжецом, но в протоколы это, конечно, не попало{58}.
Гитлер и Риббентроп 25–26 апреля принимали югославского министра иностранных дел Александра Цинцар-Марковича. Они решили задобрить Белград солидным кредитом, но от присоединения к Антикоминтерновскому пакту гость отказался, сославшись на «сентиментальные чувства югославского народа к русскому народу»{59}. Премьер и министр иностранных дел Венгрии 29 апреля и 1 мая подверглись более решительной обработке: им было прямо заявлено, что Германия заинтересована в Юго-Восточной Европе и лучше идти с ней рука об руку, нежели враждовать. Визитеры возражать не стали{60}.
Двадцать седьмого апреля Великобритания ввела ограниченную воинскую повинность. На следующий день Гитлер объявил в Рейхстаге о разрыве соглашения 1934 года с Польшей и морского соглашения 1935 года с Англией, о чем Варшава и Лондон были уведомлены нотами. Он дал понять, что готов к нормализации отношений с обеими странами, но на своих условиях. 2 мая Риббентроп разъяснил сказанное Гендерсону{61}.
Бек ответил решительной речью в Сейме 5 мая, квалифицировав англо-польскую декларацию по итогам визита как «прямое соглашение, основанное на принципе взаимной помощи в случае прямой или косвенной угрозы независимости одной из наших стран». Звучали знакомые аргументы: Данциг обязан своим процветанием Польше, Польша не уйдет с берегов Балтики, не допустит ущемления своего престижа и суверенитета, честь — превыше всего. Берлин и Варшава говорили на одном языке — языке амбиций и требований, не допускавшем дальнейших уступок. В тот же день в ноте МИДа пафосная речь полковника была переведена на дипломатический язык{62}. Переговоры по глобальным вопросам замерли, поскольку обсуждать больше было нечего.
