Хессе, выжидавший неделю за неделей в Зальцбурге, уверенно заявил шефу, что англичане будут «воевать за Данциг», и попросил довести это до сведения фюрера. Риббентроп предпринял несколько попыток, но Гитлер все равно не поверил. «К несчастью, он не расположен обсуждать предложения Чемберлена, — сетовал рейхсминистр. — У него совершенно другие намерения. Предложение не отвергнуто. Мы вернемся к нему, когда придет время, но сейчас я не могу дать Вам ответ. Мой самолет — в Вашем распоряжении, возвращайтесь в Лондон сегодня же. Проследите, чтобы Ваше возвращение не вызвало никаких комментариев. Держите ухо востро. Фюрер затеял очень опасную игру, и я не знаю, преуспеет он в ней или нет. Во всяком случае мы не хотим войны с Англией. Дайте знать, когда опасность станет реальной, тогда я приму меры. Да поможет Вам Бог!»{66}
Еще одним посредником попытался стать Теннант, давно не общался с Риббентропом. 10 июля он попросил рейхсминистра о встрече и 22 июля тот ответил, что готов принять его в любое время на следующей неделе. Теннант отправился в Зальцбург, вооруженный благословением Чемберлена и Уилсона, а также текстом последней речи лорда Галифакса о внешней политике, однако его идея предложить Германии крупный заем и допустить ее ценные бумаги на лондонский рынок в обмен на разрядку ситуации в Европе интереса у британских власть имущих не вызвала. 26 июля он был принят в Фушле с былой сердечностью. Только к вечеру беседа с рыбной ловли и гольфа перешла к главной теме. Риббентроп заявил, что залогом любого сотрудничества является признание за Германией абсолютного равноправия, как бы трудно это ни было для британских политиков «после веков мирового господства и традиций Оксфорда и Кембриджа». Он посетовал, что никто не дал себе труда как следует изучить личность Гитлера, который мыслит глобальными категориями и видит на столетия вперед. Перейдя к конкретике, рейхсминистр подчеркнул, что Польше был предоставлен уникальный шанс, которым она пренебрегла, а потому обречена и будет раздавлена за несколько дней. Теннант заметил, что война Германии против Польши означает войну Британской империи против Германии. Заявив, что рейх готов и к такому развитию событий, Риббентроп еще раз повторил немецкие требования, призвав Лондон повлиять на Варшаву и утихомирить польскую прессу — если там действительно хотят мира. По мнению Ш. Шайля, «ни одно из этих требований не было направлено на развязывание войны». Прощаясь с Теннантом, наш герой напомнил ему английскую пословицу о том, что еще не всё потеряно — «Никогда не поздно заштопать» (
Неприятный сюрприз поджидал Риббентропа на французском направлении. 30 июня германское посольство в Париже получило уведомление, что премьер Даладье распорядился выслать из страны риббентроповского эмиссара Абеца, предупреждавшего, что Данциг скоро «вернется в рейх» и призывавшего не умирать за него, поскольку немцы «как один человек» поддерживают фюрера и дадут отпор любому, кто встанет у них на пути. Беллицисты публично объявили его главой нацистской «пятой колонны» и шпионом. Бонне смягчил инцидент тем, что Абецу позволили уехать по собственной воле. Рейхсминистр, увидев в этом личное оскорбление, велел послу Вельчеку официально заявить протест Даладье и добиться для своего «друга и многолетнего сотрудника» новой, дипломатической визы. Не скрывавший антипатию ни к рейхсминистру, ни к его протеже, посол взялся за поручение без малейшей охоты, тем более на фоне публичной перепалки Риббентропа с Бонне относительно трактовки их декабрьских договоренностей. Абец подал во французский суд иск против Анри де Кериллиса, обвинившего его в шпионаже, чтобы приехать на процесс, но с началом войны это стало неактуальным. Абец был принят Гитлером и получил новую должность в аппарате Риббентропа, но вряд ли кто-то предвидел его появление в Париже в качестве посла рейха{68}.
Двенадцатого августа Гитлер в присутствии Риббентропа принял в Берхтесгадене графа Чиано, который днем раньше побывал в Фушле. Зять дуче приехал вооруженный инструкцией тестя: уговорить Гитлера разрешить конфликт с Польшей мирным путем и сообщить ему о том, что Италия не готова к участию в войне. Он был полностью уверен в успехе миссии, но уже первая беседа с рейхсминистром, которого гость нашел «твердым как гранит», показала, что его расчеты, за которыми стояли уверения Вайцзеккера (заговорщика и друга Буркхардта) и Аттолико (полностью доверявшего Вайцзеккеру и презиравшего дилетанта Риббентропа), ошибочны. Муссолини писал о неготовности Италии еще в меморандуме от 30 мая, переданном фюреру, но тот пришел в ярость и не отреагировал на послание{69}.
