Гитлер объявил, что «при решении польской проблемы нельзя терять времени. Чем ближе подходит осень, тем труднее будет проводить военные операции на востоке Европы. […] Этот вопрос так или иначе надо решить до конца августа». Возможно, сил ему придавала уверенность в успехе переговоров с Москвой. Для итальянцев это был сюрприз — нетрудно догадаться, что неприятный — поэтому по возвращении в Рим министр не жалел бранных слов для своего коллеги, также показавшего воинственный настрой{70}.
С легкой (или нелегкой) руки Чиано из книги в книгу кочует фраза Риббентропа «Мы хотим войны», якобы произнесенная им в ответ на вопрос: «Так что же вы хотите? „Коридор“ или Данциг?» Перед нами явная фальсификация: в дневниковой записи министра за этот день таких слов нет; есть они лишь в предсмертном послании «для истории», датированном 23 декабря 1943 года, когда Чиано ждал расстрела в камере веронской тюрьмы. «При помощи этого дневника в Нюрнберге собирались доказать, что я имел намерение и желание развязать войну с Польшей», — отмечал Риббентроп{71}. Хессе, находившийся в то время в Зальцбурге и общавшийся с рейхсминистром и его окружением, заявил, что даже дневниковые записи Чиано за эти дни искажают факты{72}.
Риббентроп почти не встречался с американскими политиками, что, несомненно, способствовало формированию у него превратных представлений об этой стране. Тем более неожиданным может показаться визитер, побывавший в Фушле за две недели до начала войны в Европе, — конгрессмен Гамильтон Фиш, лидер антиинтервенционистского крыла республиканцев (противники называли их изоляционистами — бранное слово вроде «мюнхенцев»). В конце июля он приехал в Европу во главе американской делегации на сессию Межпарламентского союза в Осло и встретился с лордом Галифаксом и Бонне. В Париже знакомые передали ему приглашение Риббентропа заехать в Фушль.
Встреча состоялась в конце второй декады августа. «Я занимался политикой более двадцати лет, — вспоминал Фиш, — но ни разу ни с кем не общался в более неформальной и открытой манере. Его английский был великолепен, и он всегда мог найти нужное слово или выражение». Содержание беседы не отличалось оригинальностью: рейхсминистр налево и направо твердил о готовности фюрера ограничиться Данцигом и о его желании договориться с Англией. Гостя удивили слова о том, что Польша будет разгромлена за две недели. «Вы хотели сказать, за два месяца?» — переспросил он. «Нет, за две недели, — ответил хозяин. — С прошлой войны мы знаем в Польше каждую дорогу не хуже поляков». Он пригласил Фиша вечером в оперу для разговора с Гитлером, но конгрессмен отказался, опасаясь реакции прорузвельтовской прессы, и впоследствии горько сожалел о том, что не попытался убедить фюрера отказаться от войны перед самым ее началом{73}.
Последние две недели мира расписаны историками по дням и часам, поэтому нет нужды повторяться. Гитлер позволил Риббентропу сосредоточиться на московском направлении, Герингу и его эмиссарам — на лондонском, а сам вместе с генералами планировал разгром Польши.
Двадцать второго августа Майский писал в НКИД: «Сообщение о предстоящем полете Риббентропа в Москву […] вызвало здесь величайшее волнение в политических и правительственных кругах. Чувства было два [так! —
Двадцать четвертого августа в личном письме Гитлеру, переданном через Гендерсона, Чемберлен без экивоков подтвердил верность Великобритании гарантиям, данным Польше, вплоть до применения военной силы и выразил «убеждение, что война между нашими двумя народами была бы самым большим бедствием, которое могло произойти. Я уверен, что этого не желают ни наши люди, ни ваши, и я не вижу, что есть что-либо в вопросах, возникающих между Германией и Польшей, что не могло бы быть решено без использования силы»{75}. В тот же день премьер в Палате общин и лорд Галифакс в Палате лордов поддержали Польшу, оценив ее решительность и выдержку, подтвердили гарантии и назвали советско-германский пакт «сюрпризом очень неприятного свойства», посетовав на коварство Москвы, не отказавшейся от переговоров с английской и французской военными миссиями{76}.
