В Риме Риббентроп попросил об аудиенции у папы Пия XII (Эудженио Пачелли), бывшего нунция (посла) в Германии, а затем кардинала статс-секретаря, то есть министра иностранных дел Святого престола. 11 марта рейхсминистр со свитой посетил Ватикан. Папа воздержался от критики нацистского режима, но заговорил о положении католиков в Рейхе. Риббентроп объяснил, что Германия ведет борьбу за существование, которая занимает все внимание фюрера и не терпит компромиссов; гармония между режимом и церковью возможна при условии, что духовенство будет окормлять паству, а не вмешиваться в политику. Он добавил, что еще ни одна революция в истории человечества не затронула Церковь так мало, как нацистская. В конце аудиенции папа спросил, верит ли его гость в Бога. «Я верю в Бога, но не принадлежу ни к какой конфессии», — ответил тот.
Риббентроп остался доволен, поскольку, по мнению итальянского посла в Ватикане Дино Альфиери, преследовал, прежде всего, пропагандистские цели и стремился показать, что между Третьим рейхом и Святым престолом нет трений или разногласий. Разговор с кардиналом статс-секретарем Луиджи Мальоне был более конкретным и менее приятным: рейхсминистр отказался допустить в Польшу представителя Ватикана и не разрешил передачу субсидий тамошним католикам{50}.
Восемнадцатого марта фюрер и дуче встретились на перевале Бреннер — впервые после Мюнхенской конференции. Именно так: на протяжении всего судьбоносного 1939 года лично они не встречались ни разу, а проблемы копились. Фюрер был недоволен неучастием Италии в войне и ее профинской позицией, дуче — ориентацией на союз, пусть временный, с Москвой, надеясь все-таки договориться с Западом. Доминирование Гитлера стало очевидным, его монологи практически исключали возможность дискуссии. 21 марта Риббентроп направил Шуленбургу информацию о встрече для передачи Молотову, однако нарком принял его только через пять дней. Основные итоги переговоров сводились к следующим пунктам: «Обмен мнениями показал, что ввиду упорства западных держав возможности заключения мира в настоящий момент нет. Германия поэтому непоколебима в своей решимости продолжать войну до победного конца. Беседа между фюрером и Муссолини вновь подтвердила, что Италия ясно и безусловно стоит на стороне Германии. В беседе было установлено полное единомыслие о формах дальнейшего сотрудничества между Германией и Италией, направленного против западных держав. К вопросу об отношениях между Германией и СССР Муссолини заявил, что он понимает и приветствует германско-советское сближение. При этом Муссолини упомянул, что в свое время он, после Германии, первым вошел в официальные сношения с Советским правительством. Муссолини ясно дал понять, что он считает желательным улучшение отношений между СССР и Италией. Фюрер подробно изложил Муссолини, как он путем опыта пришел к убеждению, что соглашение между Германией и Англией невозможно, как он, поэтому, стал искать сближения с Советским Союзом, которое стало возможным благодаря мудрой прозорливости Сталина. Фюрер подчеркнул, что, по его мнению, между Германией и СССР не только нет никаких противоречий, но что обе страны дополняют друг друга политически и экономически. Фюрер выразил свое твердое убеждение в долговечности германо-советских отношений и заявил, что он исполнен желания и решимости углубить и развивать эти отношения. Фюрер и Муссолини констатировали, что ввиду отсутствия каких-либо противоречий между Германией, Советским Союзом и Италией добрые отношения между ними диктуются их общими интересами» (русский текст, зачитанный Хильгером).
«После чтения вышеуказанной информации о встрече Гитлера с Муссолини Шуленбург останавливается на вопросе об улучшении советско-итальянских отношений. Он сообщил, что Риббентроп крайне сожалеет, что существующие отношения между СССР и Италией дают повод врагам Германии усматривать отсутствие
Тов. Молотов отвечает, что он не знает, насколько серьезны пожелания Муссолини. Не ясен до сего времени вопрос, почему у Италии возникло такое отношение к СССР. Шуленбург замечает, что в прошлой беседе [17 марта. —
