Поверенный в делах Лев Гельфанд 23 марта сообщал в Москву: «Рассказывая о пребывании здесь Риббентропа, Чиано отметил, что германский министр является „сторонником улучшения итало-советских отношений“, в восторге от СССР и пленен товарищем Сталиным, о котором долго рассказывал на интимном ужине у Чиано. Однако через минуту министр высмеивал сообщение французского радио о плане какого-то итало-советского сотрудничества и о предстоящей итало-германо-советской конференции в Вене. […] Италия явно не предполагает радикально менять своей линии в отношении СССР».
Молотов прекрасно понимал это, что видно из его телеграммы Гельфанду от 1 мая: «Мы расцениваем Чиано как отрицательный фактор в отношениях между СССР и Италией. Если бы не Чиано и его окружение, отношения СССР с Италией были бы лучшими. События последних месяцев показали, что Чиано является непримиримым врагом Советского Союза»{52}.
Наконец Муссолини, готовясь вступить в войну, закрыл вопрос. 29 мая Чиано сообщил послу Гансу Георгу фон Макензену о согласии на одновременное возвращение послов. Обрадованный Риббентроп на следующий день велел немедленно известить об этом Молотова. Нарком некоторое время продолжал упорствовать и только 3 июня заявил Шуленбургу: «Советским правительством принято решение: можно и целесообразно восстановить посольства: итальянское — в Москве и советское — в Риме. Советское правительство считает, что вторичное пожелание Муссолини, переданное через Риббентропа, говорит о серьезном желании Италии улучшить свои взаимоотношения с СССР»{53}.
Еще одним направлением германо-советского сотрудничества, которым с началом войны занялся Риббентроп, стал Афганистан, который немцы рассчитывали сделать базой операций против Британской Индии. Он поручил Шуленбургу прозондировать отношение Москвы к возможному возвращению на афганский трон Амануллы-хана, некогда считавшегося союзником Советской России, а после свержения нашедшего убежище в Италии. Посол энтузиазма не проявил, так что пришлось несколько раз напоминать ему. Лишь в ноябре, съездив в Берлин и получив указание действовать активнее, Шуленбург приступил к конкретным переговорам. 17 декабря Молотов спросил его, что именно планируется и какая требуется помощь. «План таков, — разъяснил посол. — Предполагается сбросить нынешнее афганское правительство, находящееся под английским влиянием, поставить Амануллу и создать базу для нападения на Индию. На советской территории на афганской границе создать корпус из высланных афганцев, который и ударит на Афганистан. Предполагается, что афганское правительство не позовет Англию на помощь, а потому дело пройдет легко»{54}.
Шуленбург также сообщил, что для согласования операции «Риббентроп прислал в Москву своего доверенного человека» Клейста[67]. Отчитываясь 9 января 1940 года о поездке, Клейст доложил, что «русские в принципе согласились с действиями Германии, но воздержались от окончательного одобрения». Однако второй его вояж месяц спустя[68] окончился неудачей: Москва не поддержала операцию «Аманулла». Делая хорошую мину при плохой игре, Шуленбург 5 марта заявил Молотову, что план Клейста «не исходил от фюрера и фон Риббентропа», «поэтому вопрос об Афганистане… снимается совсем»{55}.
Риббентроп вернулся к идее пригласить Молотова в Берлин 29 марта 1940 года. «Мне бы хотелось реализовать ее, — телеграфировал он Шуленбургу, — если возможно, в ближайшем будущем. Понятно без слов, что приглашение не ограничивается одним Молотовым. Если в Берлин приедет сам Сталин, это еще лучше послужит нашим собственным целям, а также нашим действительно близким отношениям с Россией. Фюрер, в частности, не только будет рад приветствовать Сталина в Берлине, но и проследит, чтобы он (Сталин) был принят в соответствии с его положением и значением, и он (Гитлер) окажет ему все почести, которые требует данный случай».
Опытный Шуленбург скептически оценил возможность такого визита, слухи о котором уже проникли в печать: «Известен тот факт, что Молотов, который никогда не был за границей, испытывает большие затруднения, когда появляется среди чужеземцев. Это в той же степени, если не в большей, относится и к Сталину. Поэтому только очень благоприятная обстановка или крайне существенная для Советов выгода могут склонить Молотова или Сталина к такой поездке». 3 апреля рейхсминистр распорядился дальнейших инициатив не проявлять{56}.
В тот же день Вильгельм Кейтель сообщил Риббентропу письмом, что через шесть дней вермахт оккупирует Данию и Норвегию{57}. До адресата оно почему-то дошло только 7 апреля. «При оккупации Дании речь шла не о мирном урегулировании какого-либо спорного вопроса, — признал наш герой, — а о продиктованной стратегическими соображениями немедленной военной мере, причиной которой служило распознанное намерение британского военного руководства. В случае с Данией Германия лишь упредила запланированное Англией нападение на Норвегию, которое несло с собой опасность в дальнейшем военных действий против Дании»{58}.
