Оправдать оккупацию было непросто, но она прошла на удивление легко и безболезненно: король Кристиан Х и правительство приняли германские условия и остались на своих местах. Страна была занята вермахтом и встроена в экономику Германии, но до конца 1942 года сохраняла собственные представительства за границей и относительную свободу внутриполитической жизни. В мае 1941 года депутаты-коммунисты заседали в парламенте, выходили левые газеты и «Краткий курс истории ВКП(б)», а глава компартии Аксель Ларсен говорил советским дипломатам, что «политический уровень датских трудящихся и коммунистов растет очень быстро»{59}. Посланник Сесиль фон Ренте-Финк, ставший еще и имперским уполномоченным, был сторонником мягкой политики и стремился максимально привлечь на сторону рейха местную элиту, поэтому Дания считалась «образцовым протекторатом».
С Норвегией дело обстояло по-другому. Король и правительство отвергли германские требования и при поддержке англичан некоторое время оказывали вооруженное сопротивление, а после разгрома норвежской армии бежали из страны. Оправдание оккупации Норвегии нашлось легко: захваченные в Осло, Нарвике и Лиллехаммере английские и норвежские документы свидетельствовали о том, что немцы лишь ненадолго опередили англичан в оккупации страны. 27 апреля документы были представлены Риббентропом иностранным дипломатам и журналистам и опубликованы на немецком и английском языках в виде «Белой книги» МИД № 4, включавшей факсимиле оригиналов{60}. Если бы в руки к немцам попал личный дневник Кадогана, заместителя лорда Галифакса, то ни у кого вообще не было бы никаких вопросов или сомнений…
«Мы получили совершенно достоверные сообщения, — телеграфировал Риббентроп для передачи Молотову, — о неизбежности нанесения удара англо-французских вооруженных сил по побережью Дании и Норвегии и должны были поэтому действовать незамедлительно. […] Имперское правительство придерживается мнения, что мы действуем также и в интересах Советского Союза, так как реализация англо-французского плана, который нам известен, привела бы к тому, что Скандинавия стала бы театром войны, а это, вероятно, привело бы к поднятию финского вопроса». «Молотов заявил, — сообщал Шуленбург в ответ, — что советское правительство понимает, что Германия была вынуждена прибегнуть к таким мерам. Англичане, безусловно, зашли слишком далеко. Они абсолютно не считаются с правами нейтральных стран. В заключение Молотов сказал буквально следующее: „Мы желаем Германии полной победы в ее оборонительных мероприятиях“»{61}.
Установить «новый порядок» в Норвегии оказалось гораздо труднее, причем не только из-за сохранявшихся очагов вооруженного сопротивления. Объявивший себя премьером Видкун Квислинг — бывший военный министр и глава пронацистской партии Национальное объединение — не пользовался поддержкой соотечественников, но в декабре 1939 года сумел расположить к себе Гитлера разговорами о скорой оккупации Норвегии англо-французскими войсками — как мы знаем, вполне оправданными — и о необходимости предотвратить это. Риббентроп и Вайцзеккер избегали общения с ним{62}. Покинувший столицу, но еще остававшийся в стране, король Хаакон VII категорически отказался назначить Квислинга главой правительства, ссылаясь на его непопулярность. Посланник Курт Бройер предложил создать Административный совет во главе с председателем Верховного суда Паалом Бергом, Вайцзеккер — передать власть германскому военному губернатору, но Гитлер уже сделал выбор. Риббентроп, поначалу засыпа́вший миссию противоречивыми инструкциями, устранился от решения неприятной проблемы. Недовольный действиями дипломатов и особенно эмиграцией короля, которую велено было предотвратить, Гитлер закрыл миссию в Осло, отправил Бройера в армию, утвердил Квислинга премьером, но сделал полновластным хозяином страны гаулейтера Эссена Йозефа Тербовена, назначенного имперским комиссаром. В переговорах фюрера с министрами нового норвежского правительства Риббентроп не участвовал{63}.
