Подлинное значение случившегося в других столицах осознали не сразу. «Гитлер, несомненно, должен был первым удивиться, — писал задним числом французский экс-премьер Фланден, — что покушение на территориальный статус Европы, первый удар по версальским границам так легко удались в Австрии и были так хорошо приняты малыми и большими европейскими державами, гарантами австрийской целостности и независимости. Он мог сделать лишь один вывод: Франция, Великобритания и Италия слишком слабы, чтобы противостоять ему силой. Настал момент дерзко и быстро осуществлять план гегемонии в Европе. Положение, которое Германия заняла, захватив и оккупировав Вену, дало ему средства, которых раньше не хватало. […] Ни Англия, ни Франция не могли согласиться на германскую гегемонию в Европе. Как показала география, эта гегемония была установлена в Вене. Вена находится в центре всех путей сообщения между всеми странами Центральной Европы и Балкан. Это прежде всего дунайская столица. Обладание Веной дало германскому нацизму контроль над всеми железнодорожными, шоссейными и речными сообщениями Юго-Восточной Европы. В распоряжении Германии оказывались румынская нефть, венгерский хлеб, югославские леса и недра, все перевозки сельскохозяйственной продукции дунайского бассейна, весь сбыт товаров чешской промышленности»{31}.
По возвращении в Берлин Риббентроп занялся двумя вопросами. Первый — судетский — перед ним поставил Гитлер, и здесь рейхсминистру пришлось положиться на других, так как ситуацию в Чехословакии он знал еще хуже, чем в Австрии. Второй — оформление военно-политического союза с Италией и Японией — был его личным проектом.
Осенью 1937 года эмиссар «Бюро Риббентропа» Альбрехт Хаусхофер провел два месяца в Токио, выясняя перспективы сотрудничества. Местной информацией с ним охотно делился самый осведомленный германский журналист японской столицы Рихард Зорге, он же «Рамзай», внимательно слушавший, запоминавший и сообщавший с «Островов» через «Висбаден» (Владивосток) в Москву… где ему в тот момент, увы, не слишком доверяли. Риббентропу, переживавшему неудачу лондонской миссии и оставленному в стороне от аншлюса, нужен был личный триумф в виде пакта о взаимопомощи, который он видел прямо направленным против СССР, а косвенно — против Франции и Англии. История переговоров между Германией, Италией и Японией об «укреплении Антикоминтерновского пакта» детально изложена в моей книге «Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио» и в биографии Сиратори Тосио, одного из главных участников событий; там же указаны источники. Поэтому здесь ее можно прочертить пунктиром.
План Риббентропа предусматривал: двусторонние консультации в случае дипломатических затруднений с третьей страной; взаимную политическую и дипломатическую помощь в случае угрозы; взаимную военную помощь в случае нападения третьей страны. В начале мая 1938 года он сопровождал Гитлера в Рим, где того пышно принимали, и пытался вовлечь итальянцев в дискуссию, от которой те упорно уклонялись. Только 5 мая рейхсминистр смог вручить Чиано проект пакта. Тот известил дуче о своем несогласии и предложил ограничиться протоколом о намерениях, пояснив: «Солидарность, существующая между нашими правительствами, настолько очевидна, что формальный договор о союзе был бы излишним»{32}. Переводчик Шмидт почувствовал в этих словах неприкрытый сарказм.
Вражда министров стала обоюдной. «Риббентроп многословен и непостоянен. Дуче говорит, что он принадлежит к той категории немцев, которые являются несчастьем для Германии. Он твердит о войне налево и направо, без четкого противника и определенной цели. Порой он хочет уничтожить Россию, в сотрудничестве с Японией. В другой момент он мечет громы и молнии против Франции и Англии. Иногда он угрожает Соединенным Штатам. Это всегда заставляет меня относиться к его проектам с большой осторожностью»{33}.
