Не прекращалась борьба и внутри нацистской элиты, положение в которой Риббентропа было не слишком прочным. С одной стороны, действия Министерства пропаганды вызывали протесты иностранных дипломатов, разбираться с которыми приходилось МИДу; конфликт двух ведомств достиг апогея после «Хрустальной ночи» — спровоцированного Геббельсом еврейского погрома 9–10 ноября 1938 года, который нанес огромный ущерб международному престижу Третьего рейха. С другой стороны, Геринг, считавший, что вермахт не готов к войне, обвинял Риббентропа в провоцировании конфликта (адресовать этот упрек Гитлеру он не решался!) и пытался за его спиной вести переговоры с англичанами. Наконец, умеренные постарались удалить его и от принятия решений, и от переговоров (Гендерсон и Вайцзеккер утверждали, что именно они, при участии одного только переводчика Шмидта, организовали решающую беседу Гитлера с Чемберленом во время Судетского кризиса). На страницах дипломатической переписки этих месяцев имя рейхсминистра иностранных дел встречается на удивление редко.
Главным достижением Риббентропа стало то, что он снова и вопреки всем оказался прав: Англия и Франция не пошли на войну ради Чехословакии. Оппозиция во главе с генералом Людвигом Беком, адмиралом Канарисом и Вайцзеккером, собиравшаяся свергать Гитлера, через эмиссаров просила Чемберлена и лорда Галифакса проявить твердость, необходимую для создания внутриполитического кризиса в Германии. В заговоре участвовали и дипломаты, включая поверенного в делах в Лондоне Теодора Кордта, который всеми силами порочил рейхсминистра. Чемберлен опрокинул их расчеты, привезя с собой из Мюнхена не только соглашение по Судетам, но и англо-германскую декларацию — «мир для нашего поколения», за что его с восторгом приветствовало абсолютное большинство англичан.
Лорд Лондондерри, объявив, что его мечты сбылись, прилетел в Мюнхен повидать Риббентропа (это была их последняя встреча) и приписал восторженный постскриптум к переизданию своей книги «Британия и Германия». Даладье ждал по возвращении из Мюнхена народного возмущения, но был встречен всеобщим ликованием. Французский парламент, за исключением коммунистов, одобрил соглашение; поддержали его и большинство интеллектуалов, причем не только правых или пронацистски настроенных. К радости Риббентропа, японская дипломатия и пресса единодушно выступили на стороне рейха, о чем посол Отт не замедлил проинформировать его, а премьер Коноэ Фумимаро послал Гитлеру и Муссолини поздравительные телеграммы{43}.
Мюнхен стал одним из важнейших актов ревизии Версальской системы, но не мог решить всех проблем. Будапешт претендовал на Южную Словакию с многочисленным венгерским населением, включенную в состав Чехословакии по Трианонскому договору (ст. 27, 49), Варшава — на богатый углем Тешинский район, который поляки неудачно пытались захватить еще в 1918–1919 годах. Правящие круги Венгрии заручились поддержкой Муссолини, нейтралитетом Польши (на взаимовыгодной основе) и рассчитывали на понимание Гитлера. Однако у того были другие планы — он не хотел усиления Венгрии и стремился максимально использовать новый, прогерманский режим в Праге, с представителями которого в рейхе, правда, обращались как с вассалами. Фюрер знал о претензиях Будапешта и о их поддержке со стороны Рима, но добился того, что на Мюнхенской конференции они не рассматривались. Венгрия не спешила выступать в поддержку Германии, хотя 23 августа Гитлер выразительно сказал регенту Миклошу Хорти и его министрам: «Каждый, кто хочет поучаствовать в трапезе, должен сначала помочь на кухне».
Увлеченного глобальными проектами Риббентропа эти проблемы интересовали мало, поэтому он постарался переложить их на подчиненных, а сам подключился к делу лишь на заключительном этапе. Венгры хотели подвинуть свою границу на север как можно дальше, а дальнейшая судьба Чехо-Словакии[40] их не волновала. Идея формальной независимости Словакии, о которой премьер монсеньор Йозеф Тисо говорил уже в октябре 1938 года, не нашла поддержки в Берлине. Там Чехо-Словакию, прежде всего по военным соображениям, видели единым федеративным государством-сателлитом.
Немецкий вариант границы получил название «линии Риббентропа»: он исключал передачу Венгрии городов Братислава, Нитра, Ужгород и Мукачево, по которым проходила «линия Ротермира», — предложенная лордом в 1927 году. Венгры этот вариант не приняли и заявили, что оккупируют Закарпатскую Украину, договорившись с Польшей. Рейхсминистр пригрозил отказаться от посредничества. Наконец 22–23 октября он согласился выступить арбитром спора, предложил Чиано принять в этом участие и выразил желание приехать в Рим. «Я не доверяю инициативам Риббентропа, — записал итальянский министр. — Эти телефонные разговоры восстановили меня против него: [он] все время старается навязать свою точку зрения. Пока лучше терпеть. Но в должное время нам придется положить конец тенденции делать политику по телефону»{44}. Мечты, мечты…
