После войны Дино Альфиери, итальянский посол в Берлине в 1940–1943 годах и друг Чиано, утверждал: «Исключительно плохие отношения существовали между Чиано и Риббентропом […] Чиано был умен, весел, сообразителен, хорошо воспитан, совершенно естествен в поведении, переменчив и великодушен. Риббентроп был холоден, формален, исключительно тщеславен, невежествен и подозрителен. Оба были хороши собой и честолюбивы. Чиано, моложе по возрасту, но старше по годам пребывания в должности, находил возрастающее высокомерие коллеги все более невыносимым и, педантичный в соблюдении всех формальностей, частным образом отзывался о нем в самых оскорбительных выражениях». Немецкий переводчик итальянского министра Ойген Доллман дополнил эту картину: «Оба были невероятно тщеславными, самоуверенными и высокомерными, но Чиано нравился мне как более человечный. […] Манеры Риббентропа были безукоризненны, а Чиано приводил Гитлера в ужас своими манерами за столом и, хуже того, привычкой яростно чесать себе такие места, нашествие блох на которые Риббентроп выдержал бы, не дрогнув ни единым мускулом. Я никогда не понимал, почему немецкий министр навеки застыл в своем величии вместо того чтобы хоть немного расслабиться и получить удовольствие»{34}.
Возможно, зная об истинном отношении «коллеги», Риббентроп писал: «Чиано был не только завистлив и тщеславен, но и коварен и ненадежен. С правдой у него были нелады. Это затрудняло не только личное, но и служебное общение с ним. Та манера, с которой он в июле 1943 года предал в фашистском совете своего собственного тестя Муссолини, характеризует его особенно гадко. Дуче говорил мне позже, что никто и никогда (причем много лет) не обманывал его так, как Чиано, и что тот виновен в коррумпировании фашистской партии, а тем самым и в ее расколе»{35}.
Игры за спиной дуче привели Чиано к опале, участию в заговоре и, наконец, к стрелковому взводу в Вероне в начале 1944 года. В стремлении оправдаться бывшие сослуживцы пытались представить его жертвой, если не борцом с фашизмом, но несостоятельность этих утверждений очевидна. Оба министра пользовались всеми благами режима и были соучастниками деяний диктаторов, хотя позиция Чиано, по наблюдению его румынского коллеги Григоре Гафенку, допускала сомнения и даже возражения, оставлявшие за дуче свободу маневра. Риббентроп производил впечатление «сосредоточенной, фанатичной убежденности» в правоте фюрера, а циник Чиано делал вид, что ничего не принимает всерьез, включая собственные слова. Германский министр был помешан на секретности, итальянский выбалтывал государственные тайны направо и налево, чем пользовался Гитлер, желая конфиденциально сообщить что-то в… Лондон{36}. Сработаться таким разным людям было непросто.
Тем временем активизировалась подготовка к решению Судетского вопроса. 24 марта 1938 года Гитлер обсуждал дальнейшие шаги с Риббентропом и Геббельсом. 28 марта фюрер в присутствии Риббентропа и Гесса инструктировал главу Судетской германской партии Конрада Генлейна, получавшего деньги и указания из Берлина (по линии МИДа и Абвера) еще с 1935 года. 29 марта рейхсминистр провел совещание с лидерами судетских немцев Генлейном, Карлом Германом Франком, Францем Кюнцелем и Антоном Крейсслем при участии Макензена, Вайцзеккера, Кордта и посланника в Чехословакии Эйзенлора, на котором были окончательно сформулированы разработанные под руководством Гитлера требования к Праге. 24 апреля Генлейн огласил их на партийном съезде в Карловых Варах, в связи с чем они стали известны как Карлсбадская программа:
1) полное равноправие немецкого и чешского народов;
2) признание судето-немецкой этнической группы юридическим лицом и соблюдение ее соответствующего положения в государстве;
3) определение границ и признание области проживания немцев в ЧСР;
4) создание судето-немецкого самоуправления во всех областях общественной жизни там, где это отвечает интересам и положению немецкой этнической группы;
5) законодательная гарантия защиты прав граждан немецкой национальности, проживающих вне судето-немецкой области;
6) устранение несправедливости, допущенной в отношении судетских немцев в 1918 году, и компенсация понесенного ими вследствие этого ущерба;
7) признание и претворение в жизнь основополагающего принципа: немецкие чиновники на немецкой территории;
8) полная свобода для германской культуры и германского мировоззрения{37}.
В разговоре с Гендерсоном Риббентроп назвал их разумными и умеренными и «говорил о них как об основе для переговоров, не квалифицируя их при этом как минимальные». Британский посол передал это чехословацкому посланнику Войтеху Мастному и посоветовал серьезно отнестись к сказанному, считая, что, сделав уступки, можно обойтись без кровопролития. Французский посол был настроен пессимистически{38}. Для Праги Карлсбадская программа была совершенно неприемлемой.
