Решению Судетского вопроса, закончившемуся Мюнхенским соглашением 29 сентября 1938 года, посвящена обширная, но большей частью пристрастная, а потому неравноценная, точнее, в основном не имеющая ценности, литература, тональность которой менялась в зависимости от исторических условий и политической конъюнктуры. Чехословакия, созданная в Версале за счет побежденных, оказалась нежизнеспособным государством, которое разрушили межнациональные противоречия между чехами и словаками, а также между чехами и национальными меньшинствами, прежде всего немецким и венгерским. «Пороховой погреб Европы», как называл эту страну лорд Ротермир, был обречен взорваться. К тому же судьбу Чехословакии решали лидеры тех самых стран, которые создали ее двумя десятилетиями раньше, — Франции, Англии и Италии: «Я тебя породил, я тебя и убью». Мир был спасен хотя бы на время.
Вопрос о том, блефовал ли Гитлер (как утверждали беллицисты), угрожая применением военной силы против Чехословакии, можно считать решенным: не блефовал. Остается вопрос: каковы были шансы сторон на успех в случае военного конфликта? Если не ограничиваться подсчетом дивизий, танков и самолетов, а рассмотреть ситуацию в целом: отсутствие у Франции и СССР границ с Чехословакией; отказ Польши и Румынии пропустить не только советские эшелоны, но и самолеты; реваншистские намерения Польши и Венгрии в отношении Чехословакии; отказ Великобритании вмешиваться в войну иначе как в случае агрессии против Франции; благожелательный нейтралитет Италии, Югославии и Японии в пользу Германии; наконец, фактор «морального духа», дававший преимущество вермахту, — приходится сделать следующий вывод. Если бы Франция и СССР вступили в войну на стороне Чехословакии против Германии, это привело бы к многостороннему конфликту с небезусловным исходом, так как ни одна из сторон не могла рассчитывать на скорую и решительную победу. Война началась бы на год раньше и повлекла за собой б
В «эпопее Мюнхена» Риббентроп принимал лишь номинальное участие, поскольку практическое решение с помощью военных и аппарата доктора Геббельса взял на себя лично Гитлер. Дипломатические тонкости фюрера уже не интересовали. Роль же Риббентропа ограничилась сердитыми заявлениями, например, во время тревоги 20–21 мая, когда необоснованные слухи о выдвижении частей вермахта к границе подвигли Прагу и Париж к частичной мобилизации (именно из-за этого Гитлер 28 мая приказал готовить военную операцию против Чехословакии). Мастный сообщил из Берлина: «Он [Гитлер. —
Гендерсон обратился за разъяснениями не в МИД, а к Вильгельму Кейтелю, поэтому с британским послом рейхсминистр был особенно резок, повторяя, что «немецкая кровь проливается в Чехословакии и что семьдесят пять миллионов немцев поднимутся, как один человек, на ее защиту»{39}. Их отношения, исходно не отличавшиеся доверием и симпатией, испортились до предела — на радость «третьим смеющимся». 24 мая Гендерсон писал Галифаксу, что «если Гитлер прыгает на фут, Риббентроп прыгает на ярд»[39] и что глава Вильгельмштрассе «тщеславен настолько же, насколько глуп, и глуп настолько же, насколько тщеславен», повторив эту оценку в мемуарах{40}. Рейхсминистр прочитал «Провал миссии» и счел нужным особо опровергнуть «злостные извращения и лживые утверждения» книги о его «роковых советах» и «дурном влиянии» на Гитлера{41}.
В Судетском вопросе Риббентроп стремился лишь к исполнению воли фюрера. Это видно из его июльских и августовских указаний Вайцзеккеру, который, подобно большинству дипломатов, не считал жесткий курс лучшим: статс-секретарю не нравился флотский принцип — лучше действовать неверно, чем никак — хотя сам в прошлом был морским офицером{42}.
