Следующий большой выход Риббентропа состоялся в Париже 6 декабря 1938 года. Его история началась 18 октября, во время прощального визита Франсуа-Понсе к Гитлеру: посол и рейхсканцлер заговорили о желательности совместной декларации, наподобие англо-германской, привезенной Чемберленом из Мюнхена (и полученной без согласования с французами!). Пока дипломаты готовили документ, эмиссар рейхсминистра Отто Абец под ревнивыми взглядами германского посольства обрабатывал парижский «политикум», включая германофоба Поля Рейно, в пользу новой разрядки. Текст был согласован 5 ноября на встрече министра иностранных дел Жоржа Бонне с послом Иоганном фон Вельчеком. Принимая нового французского посла Робера Кулондра, Риббентроп подтвердил готовность содействовать развитию двусторонних отношений и приехать в Париж. Визит планировался на 2-ю половину месяца, но убийство 7 ноября польским евреем Гершелем Гриншпаном секретаря германского посольства в Париже Эрнста фом Рата (жертвой должен был стать посол), последовавшие за этим еврейские погромы в рейхе и волна возмущения за его пределами поставили предприятие под сомнение. Рейно и Жорж Мандель, ненавидевший Бонне, попытались сорвать приезд Риббентропа (и сорвали планировавшийся визит главы гитлерюгенда Бальдура фон Шираха). Даладье заколебался, но Бонне переломил сопротивление, и 23 ноября кабинет единогласно одобрил декларацию. Визит запланировали на 30 ноября, но 25 ноября Всеобщая конфедерация труда под давлением коммунистов назначила на этот день забастовку железнодорожников. С бастующими власти разобрались, но мероприятие пришлось перенести на неделю{49}.
Приехав в Париж с «внушительной свитой экспертов по экономике и финансам, большинство которых», как «с удивлением констатировал» Бонне, «служили еще Германской республике», Риббентроп первым делом посетил президента Альбера Лебрена в Елисейском дворце, позавтракал с Даладье в Матиньонском дворце (резиденции премьер-министра), а оттуда отправился на переговоры в Министерство иностранных дел{50}.
Бонне был встревожен враждебной демонстрацией в итальянском парламенте 30 ноября, когда во время речи Чиано о «естественных стремлениях» страны группа депутатов начала скандировать «Тунис! Корсика! Савойя!». В дневнике Чиано утверждал, что демонстрация была спонтанной, хотя дуче еще 8 ноября назвал ему направления дальнейшей экспансии: присоединение Корсики и кондоминиум в Тунисе и Джибути (Савойя его не интересовала) — и соответствующая пропагандистская кампания уже началась. Учитывая особые отношения Берлина с Римом, Бонне начал именно с этого вопроса. Риббентроп ответил, что Германия не была оповещена о готовящемся демарше, в средиземноморских делах прямо не заинтересована, но «ее принципиальная позиция… определяется ее дружбой с Италией. Непоколебимой основой германской внешней политики является ось Берлин — Рим». На вопрос о колониях Бонне дал понять, что Франция ничего не уступит Италии и «в настоящее время в колониальном вопросе ничего не сможет сделать для Германии».
Риббентроп не настаивал. Его интересовало другое: будет ли Франция мешать «обустройству» Центральной Европы и участвовать в «окружении» рейха? Согласно германской записи, «Бонне заверил, что и французское правительство абсолютно против большевизма и что оно также совершенно ничего не имеет против победы Франко». Однако французский министр не отмежевался от пакта с Москвой, подчеркнув, что тот «не направлен против какой-либо европейской державы», хотя и заметил, что его подписали «не те, кто сейчас входит в правительство». Рейхсминистр ответил, что он в курсе и это его не беспокоит.
Вопрос о Центральной Европе повис в воздухе. В разгар германо-польского конфликта, когда Париж выступил на стороне Варшавы, Риббентроп в письме к Бонне 13 июля 1939 года утверждал, что по обоюдному согласию упомянутые в декларации «особые отношения» для Германии означали только Италию, а для Франции только Англию и что Франция заявила о незаинтересованности в «сфере германских жизненных интересов» на Востоке{51}. Бонне отверг такую трактовку, ссылаясь на присутствовавшего при беседе и конспектировавшего ее генерального секретаря МИДа Алексиса Леже, и неустанно повторял это впоследствии. Шмидт, внимательно слушавший беседу (переводчики не понадобились, так как министры говорили по-французски), утверждал, что слова о незаинтересованности были произнесены, но Бонне мог отнести их к прошлому и к Чехословакии, а Риббентроп распространить на будущее и на всю Восточную Европу; однако в сделанной Шмидтом записи этих слов нет{52}.
