— Ричи, гулять, — Том медленно поднялся на кровати, стараясь даже дышать не очень глубоко, чтобы не вызвать новый приступ боли. Ребро нещадно напоминало о совершенной глупости, но врач вчера довольно четко обозначил позицию, — гулять можно, если парень не чувствует боли. Боль была, но выше ребер, где-то в области ключицы, где понемногу сходил синяк от серебряного медальона. Эта боль мешала улыбаться, глотать и вести себя как раньше. «Душевная боль», — сказал бы кто-то. «Я полное ничтожество», — заключил Томас.
— Привет, — Ньют зашел в палату и замер на пороге, удивленно уставившись на сидящего в куртке парня. — Ты чего это?
— Гулять хочу, — проворчал Том и потянулся за поводком, — Ричи хочет на улицу, и я сам скоро взвою здесь. Поможешь? — протянул он руку приятелю, как бы намекая на то, что Ньют слишком долго пялится на него, забыв закрыть рот.
— Тебе уже можно ходить? — очнулся Ньют и ухватился за протянутую ладонь, осторожно поднимая парня. Пальцы у Томаса горели огнем, у Ньюта же обжигали холодом. На улице вовсю резвился ноябрь.
Томас проигнорировал его вопрос, лишь как-то странно качнул головой и сунув ноги в кроссовки, вышел из палаты. Ньют вздохнул, осмотрел комнату на момент изменений, и, так и не найдя причин настроения брюнета, вышел следом.
— Ты не приезжал, — Том ковылял по больничному коридору, чуть согнувшись к полу и кривясь на каждом шагу. Лампы на потолке безжалостно высвечивали пожелтевшие синяки на его скулах. — Случилось что?
Взгляд парня скользил по взъерошенной шевелюре Ньюта, отмечал мешки под его карими глазами, натыкался на чуть приоткрытые обветренные губы, потому что Ньют, честно говоря, так и не придумал для себя ни одного стоящего оправдания. Он не появлялся у соседа всю неделю, после того как влетел в палату с криками благодарности за новый проект и застал у Томаса Терезу, что обтирала влажным полотенцем его смуглое перебинтованное тело. Ньют извинился, и покинул палату, а вместе с ней и жизнь Томаса на целую неделю, проведя первый вечер в баре с Минхо, а все остальные дни сливая в сумасшедший рабочий ритм. Наверное, он бы не приехал больше никогда, но ночью ему приснилась Ричи, и парень проснулся с такой огромной тоскующей кошкой на душе, что буквально за одно утро порвала ее в клочья.
Он давно признался себе, что жутко скучал по смеху соседа. Тосковал по его неугомонному чувству юмора и энергичности. И в то же время, он задымил свое признание парой пачек сигарет и постарался принять его, смириться со значением нового для него имени — он хотел снова увидеть Томаса. Всего лишь две недели и теперь каждый день приносил ему хотя бы одно воспоминание о бывшем незнакомом гонщике. У Ньюта в голове как будто что-то щелкнуло, и воспоминания о коротких встречах с соседом потекли рекой; их резкие кивки друг другу в шлемах на стоянке; отъезжающий от подъезда черный байк, когда Ньют летом вернулся на рассвете; чертыханье гонщика и его упавшие ключи от байка одним лестничным пролетом выше; огромный пакет собачьего корма в руках парня, что скрылся за подъездной дверью, оставив мотоцикл у первой ступеньки. Ньют вспыхивал каждый раз, когда понимал, как умело судьба разводила двух парней в стороны, стоило одному появиться в поле зрения другого. Если это не коварный жизненный план, то, что же?
И все же Ньют скучал. Знал, что теперь, наконец, может нарисовать лицо незнакомого раньше гонщика с закрытыми глазами. Знал цвет его глаз и мягкость улыбки. Мог похвастаться тем, что слышал смех и, если уж быть совсем честным, запомнил это все буквально с первого раза, без труда воспроизводя в голове. В своем проекте, он, кстати, такими успехами похвастать не мог.
— Прости, Томми. Работа, — Ньют развел руками, как будто одним словом вообще можно было объяснить подобное поведение. Не мог же он запросто признаться, что не приезжал, пытаясь выкинуть к чертям из головы их последнюю встречу и желательно, заполнить образовавшуюся пустоту чем-то менее царапающим за ребра. Томас не поймет. Он, скорее всего, даже не входит в их лигу голубого плюща.
Том поджал губы, кивнул и поплелся к мокрой лавочке, лишь бы не видеть извиняющееся лицо блондина. Он и так уже понял, что пришелся не ко двору, только не понимал: зачем Ньют продолжает возиться с ним и Ричи, если у него даже на свою жизнь не остается времени? Томас чувствовал себя еще большим ничтожеством, ощущая, что вызывает у Ньюта только жалость. Лучше уж равнодушие, чем это.
— Проект приняли, как я понял, — протянул он, аккуратно усевшись прямо на влажные доски и с удовольствием вдохнув свежий морозный воздух. Ему так не хватало свободы, что теперь он дал себе зарок отдаться ей полностью.
— Приняли. С первого раза. — Ньют искренне улыбнулся, наблюдая, как дрожат крылья носа Томаса, когда тот делал глубокий вдох, — особенно им понравилась наша идея с перевернутым фонтаном.