— Ты параноишь, пацан, — палец Минхо уткнулся куда-то в середину лба Ньюта, и тот послушно использовал его как опору. Голова дернулась, стоило Минхо сменить палец на кулак. Удар получился ощутимым. — Они приняли твой проект. Твой новый проект. Ты, блять, гений.
— Это не я, — улыбка сама собой расплескалась на лице блондина, стоило вспомнить героя сегодняшнего вечера. — Том сделал так, что у меня хватает денег на последний взнос по ипотеке. Он сохранил мне мозги, работу и задницу.
— Для себя, — захрюкал Минхо, как обычно, считая свои шутки лучшими, если не на планете Земля, то в компании Ньюта уж точно. — У меня ощущение, что ты сейчас разрыдаешься при одном воспоминании о сегодняшней ночи, — опять оскалился он, словно не замечая напряженно застывших глаз друга.
— Дебил, — Ньют вздохнул и смачно зевнул. Вспоминать-то было нечего, потому что, провозившись с проектом до шести утра, они с Томасом уснули на больничной койке, скрючившись, как угри под камнем. Тело до сих пор ломило от пары часов такого сна, а в голове шумела тишина, погребая под собой мысли, что могли бы родиться после такой ночки, но даже не получили на это шанса. Хотелось домой. Хотелось в душ. Хотелось закрыть глаза и открыть их как минимум через пару месяцев, когда проект от стадии «документы» перейдет в стадию «стройка». Сегодня Ньют ненавидел свое решение поступить на архитектуру, ведь кто знал, что в основу каждого проекта парню придется укладывать штабелями свои нервы. Он и не догадывался, что каждая свая будет вбиваться и в его мозг, намертво цепляя его к каждой стройке. Ньют не хотел ничего решать и вместе с тем, даже не допускал мысли, что доверит решение кому-нибудь другому.
— Так ты пропадешь еще на месяц? — в конце фразы Минхо оставил не то вопрос, не то утверждение, так и не привыкнув, что в их дружбе постоянной величиной оставался лишь он один, в то время как Ньют был переменной, непостоянной единицей, то пропадая с радаров на месяцы, то появляясь вот так неожиданно, с огромными синяками от глаз до подбородка, с осунувшимися плечами, дрожащими пальцами и «Они взяли мой проект, Минхо, блять, они согласились! Я сейчас сдохну от эмоций!». И Минхо здесь, смотрит в это бледное лицо, на котором, кажется, остались только черные глаза с ввалившимися глазницами, вытягивает из него по фразе, незаметно подливает в его бокал скотч, чтобы друг хоть сегодня выспался. Минхо боится задать неправильный вопрос, чтобы не запустить процесс истерики, а потому источает волны сарказма, пытаясь выведать все через задницу, как обычно.
— Скорее всего, — Ньюту не грустно, но даже в голосе друга он улавливает слабый упрек и какую-то хорошо скрываемую печаль. Ньют не святой, но больше всего грешит в дружбе с Минхо, поэтому и не говорит, что срок этот будет гораздо больше. — Я обещаю подавать признаки жизни.
— Скорее уж, признаки разложения, — подхватывает невесело парень, — после этого проекта я утащу тебя в отпуск и, если ты будешь сопротивляться, я без зазрения совести свяжу тебя, вставлю кляп везде, что будет мешать тишине и все равно увезу тебя. Я предупредил.
— Восстану из могилы ради такого, — Ньют вскинул ладони с длинными тонкими пальцами, признавая свою вину и в первый раз за день искренне улыбнулся. Жизнь не налаживалась, но хотя бы пыталась.
— Мудак, — Минхо заржал и завел рассказ о девушке, что вчера так кстати вылила содержимое своей кружки прямо на его брюки…
***
Томас думал, что больше никогда не сядет на байк. Два года назад, когда ему буквально собрали по частям многострадальную левую руку, он зарекся не повторять своих ошибок и при малейшей опасности убедить себя в том, что пора с этим заканчивать. Примерно с таким же упорством две недели назад он убеждал себя, что доедет до дома в дождь без каких-либо проблем. Парня грызла досада на обстоятельства, но больше — на самого себя, потому что проигнорировал предчувствие, наплевал на данные себе обещания и банально, — не справился с тем, к чему готовился одиннадцать лет, гоняя на байке по трассе в дождь, контролируя заносы в гололед и истекая потом под кожаной курткой в летнюю жару. Томас думал, что знает байк. Оказалось, Томас не знал даже самого себя.
Почему-то в этот раз авария воспринималась острее. То ли из-за славной цифры двадцать семь в паспорте, то ли из-за осознания, что бог любит троицу, и вот она, кровавая троица Томаса уже здесь, дальше только чернота. Томас в первый раз поймал себя на мысли, что боится возвращаться на трассу. Более того, он боялся даже самого байка.
Ричи проскулила от окна и ринулась к двери, рассекая воняющий белизной воздух палаты пушистым хвостом. Но тут же ломанулась обратно и выгнув голову, уставилась за стекло, издавая тоненький вой. Том уже догадался, кто именно навестит его через пару минут. Из его знакомых курил только Ньют и на него-то так и отреагировала собака.