— У кого-то из нас есть реальная работа, братишка, — уколола она, — не всем повезло кататься на байке и получать за это деньги.
— Вообще-то, я тренирую, — почти обиделся Томас, но в итоге усилием воли загасил раздражение. Сейчас ему ни к чему ссора.
Ему и правда повезло. Тренерский штаб предложил ему место в своих рядах, и даже дал время на восстановление моральных сил после аварии. Томас откладывал решение почти всю зиму, убеждая себя, что полгода слишком маленький срок. Он погрузился в свои мысли, каждый день и каждую ночь пестуя обиду на Ньюта и на себя и на Вселенную в большей степени, что подарила ему человека и тут же создала миллион препятствий на пути к нему. Томас чувствовал себя загнанной лошадью, жеребцом, что преодолевал преграду за преградой, уже отчаявшись обнаружить на финише долгожданную награду. Он чувствовал себя обманутым своим же воображением, преданным, брошенным. И это касалось не только Ньюта, но и жизни в целом.
Томас вообще не должен был участвовать в том заезде. Он давно уже не выступает в межсезонье, его репутация позволяет ему отвергать нелепые показательные выступления, рекламные заезды и прочую чепуху, без которой не может обойтись ни один начинающий гонщик. Томас соблазнился на благотворительный подтекст гонки, он выступал не за себя, а за ветеринарную клинику, в надежде собрать денег и покрыть некоторые счета из приютов, в том числе, приюта Терезы. Как будто в отместку за радость от выигрыша, судьба приложила его о реальность лицом в буквальном смысле. Он помнил, как всего на секунду потерял контакт с дорогой, а потом это ограждение выросло как из-под земли, и дальше провал. Несколько мгновений сознания, когда кто-то вытаскивал его из-под байка, пока Томас кричал от боли, и, может быть, от злости. Тогда Томас жалел о каждой минуте того дня. Но потом появился Ньют. Появился и исчез, забрав с собой желание продолжать бессмысленный бег.
Но Томас весной купил себе новый байк. Нового черного монстра.
В мае Томас снова выехал на тренировочную трассу, пусть и рано утром, пока на треке не было никого из учеников.
Этим летом Томас вновь заставил себя вспомнить, кто он.
А от Ньюта не было ни слова. Ни единого звука за восемь месяцев. Томас понимал, что в последний разговор между ними пролегла огромная трещина, он только не мог понять до конца, в чем была ее причина. Казалось, они понимали друг друга с полуслова, Томасу еще никогда не было так легко делить свои мысли с другим человеком. Ньют был… искренним. Ньют был понимающим, честным, с правильными идеалами и ценностями, которые Томас в полной мере разделял. Ньют был отзывчивым, он ни разу не отказал Томасу в помощи и, казалось, сам приходил на выручку, стоило Томасу только начать нуждаться в ней.
Томас, если честно, привык к тому, что Ньют был рядом в больнице, и ему пришлось останавливать самого себя от эгоистичных мыслей, когда Ньют вернулся к работе. Томас знал, он видел, что парню требовалось больше свободы, ему нужен был воздух, чтобы продолжать делать то, что он делал до вмешательства Томаса в его жизнь.
Томас расспрашивал Терезу и друзей о Ньюте, еще не осознавая, что интерес этот имеет гораздо более глубокие корни.
Томас вспоминал, как заметил соседа однажды во дворе. Ньют тогда вернулся домой на рассвете и, остановившись на стоянке, стянул шлем, взлохмачивая пшеничные пряди, которые тут же засверкали, отражая свет первых солнечных лучей. Солнце осветило алый бок его Дукатти, и Ньют шутливо погладил механического зверя по рулю, сверкнув улыбкой, не предназначенной для кого-либо. Кожаный комбинезон облегал подтянутую фигуру парня, и длинные ноги казались еще длиннее из-за высоких защитных накладок. Ньют легко перекинул ногу через байк и, забрав шлем, направился к подъезду. Томас замер в нескольких парковочных местах от него, восстанавливая способность мыслить. Зрелище было фантастичное.
С той встречи Том еще не раз встречал Ньюта на парковке, но их пути всегда расходились, будто кто-то наверху настойчиво разводил их в стороны. Ему лишь однажды повезло увидеть Ньюта зимой, — в темном пуховике тот стряхивал снежинки с волос, едва войдя в подъезд. В одной руке у парня было несколько праздничных пакетов, и они шуршали при каждом его движении. Близилось Рождество и Том тут же подумал о куче друзей соседа, которым предназначались эти сверки. Не могло быть, чтобы такой парень был один.
Поэтому, увидев соседа в своей больничной палате, Томас испытал острое чувство нереальности происходящего. В первую минуту он списал все на горячечный бред и когда парень исчез из поля его зрения за спинами врачей, Том только уверился в своей теории. Каково же было его изумление, когда Галли сам упомянул о блондине, довольно красноречиво подмигнув. Томас чувствовал жуткую усталость, веки слипались от лекарств, но Ньют вернулся в его палату и вполне реально шумел вещами.