Так что здесь больше театр, а я отцу Дитриху лучше не стану показывать настоящие комнаты для допроса, устроенные по высшим стандартам демократии и базовых либеральных ценностей, иначе придет в ужас от нашего просвещенного гуманизма и терпимости.
В холле навстречу бросился один из старших слуг.
— Простите... Ой, Ваше Величество! Такая честь, такая честь... Я сейчас позову хозяина...
Я остановил его жестом.
— Не стоит. Я гость, но очень спешащий гость.
— Но, Ваше Величество...
— Отец Дитрих сейчас здесь? — спросил я. — Не беспокойтесь, только навешу великого инквизитора и тут же отбуду. А хозяину передайте мое уважение и благодарность за оказанные отцу Дитриху услуги.
Он сказал послушно:
— Да-да, все как скажете, Ваше Величество!.. Позвольте, провожу?
Я огляделся, Бобика уже не видать, кивнул.
— Да, конечно.
На втором этаже в небольшой комнатке молодой слуга подхватился мне навстречу.
— Простите, вы... Ох, Ваше Величество, свет в глаза, я вас не узнал!
— Я есмь свет, — пробормотал я. — Еще какой...
Он посмотрел несколько странно. Я запоздало
вспомнил, что так говорил Люцифер, имя которого значит «Светоносный», но лишь развел руками, мол, шутю, а он торопливо забежал вперед и распахнул дверь кабинета.
Отец Дитрих неторопливо пишет длинным белым пером на листе бумаги, время от времени осторожно обмакивая заостренный кончик в массивную чернильницу из темно-зеленого малахита.
Я быстро вошел, поклонился.
— Отец Дитрих...
Он поднял голову, всмотрелся, часто моргая покрасневшими веками.
— Сэр Ричард?
Я подошел быстро и, преклонив колено, поцеловал ему руку.
— Я и здесь вас отыскал, отец Дитрих.
Он коротко перекрестил мою склоненную голову.
— Рад тебя видеть, сын мой. Встань и сядь вон в то
кресло, там светильник ярче, хочу рассмотреть тебя... Ты что-то опять похудел. Работы больше, чем ожидал?
— Намного, — признался я.
— Это всегда так, — утешил он. — То ли еще будет. Какие новости?
— Собираюсь ехать дальше, — сказал я. — Потому заскочил попрощаться. На дорогу, как водится, ваше благословение и уверение, что действую верно, что хоть и дурак, но хороший дурак, наш дурак.
Он коротко усмехнулся.
— Ты не дурак.
— Ой, как хорошо...
— А что часто сомневаешься, — сказал он, — значит, растешь. Дураки всегда во всем уверены и ни в чем не сомневаются.
— Отец Дитрих, — сказал я с раскаянием, — душа моя полна сомнения и смятена весьма, однако же в ней упорно зреет зерно, однажды вброшенное Господом, ибо ничего без его воли не делается в этом мире.
Я размашисто перекрестился, что не обмануло отца Дитриха, его лицо стало серьезным и настороженным. Уже знает, что если демонстрирую такое христианское рвение, то явно подложу какую-то очень крупную, откормленную в долгих размышлениях свинью.
— Поделись своими сомнениями, — проговорил он кротко, тоже не очень-то голосом великого инквизитора. — И что в твоей душе там за такое зерно. Может быть, вовсе не Господь его заронил...
— Я читал Библию, — сообщил я. — Вернее, перечитывал. Мы ведь все ее только перечитываем, верно?
Его лицо не изменилось, а когда увидел, что я вроде бы жду ответа, произнес так же мирно:
— В Библии есть все. И даже, как зорко заметил
еще Тертуллиан, слова, что доставляют столько головной боли Ватикану: «Надлежит быть ересям».
— Ереси, — сказал я, — это ветви могучего дерева. Но, конечно, если выживут, дереву только польза.
Он напомнил, не давая мне, как обычно, увильнуть от острой темы и уйти в красивые разглагольствования, так характерные для размагниченного интеллигента:
— Так в чем твои сомнения, сын мой?
Я вздохнул и сказал:
— Отец Дитрих, все наши законы написаны людьми и для людей. Однако мы видим, что даже животные, такие как наши собаки и кони, демонстрируют верность и преданность, столь ценимые в нашем обществе. Потому уже раздаются голоса, что нельзя ради забавы мучить животных.
Он кивнул, но выражение лица оставалось таким же настороженным, когда сказал спокойно:
— В Библии есть прямой запрет.
— Как здорово, — ответил я. — А то помню, что у гуманизма вроде бы оттуда ноги растут. Из Библии, хотя и не хочется признаваться.
— Животных мучить нельзя, — сказал он. — Даже диких. Но тебя не это тревожит, верно?
— Верно, — признался я. — Я трус по натуре, всегда отпрыгиваю от острых тем. В общем, хочу сказать, что законы Божьи писались для людей, а не для эльфов или троллей... во всяком случае о них там ни слова, как нам кажется.
Он вскинул брови.
— Только кажется?
— Мудрость Создателя безгранична, — сказал я благочестиво, — он предвидел этот момент и эти вопросы! Разница только в том, что он нам продиктовал базовые ценности, а мелочами и надстройками поручил заниматься самим.
Он хмыкнул.
— В общем-то, это верно, хотя и не помню прямого указания в Библии на такие установки.
— В Библии все вкратце, — ответил я. — Где-то, хорошо помню, было сказано, как Творец сказал Адаму: вот я создал прекрасный сад, теперь поручаю его тебе, смотри же не засри его, не разрушь, а расширь на всю землю!
