Потиций решил, что ночь брачного блаженства сотворила чудо и исправила отношение Кезона к дальнему родственнику. А почему бы и нет? В его понимании у Кезона не было причин быть недружелюбным. Убедив себя в приемлемости продажи права на Ара Максима, Потиций в дальнейшем с еще большей легкостью убедил себя в том, что и его обращенная к Кезону просьба о финансовой помощи вполне в порядке вещей. В конце концов, они же родственники. У Кезона уйма денег, а Потиций в стесненных обстоятельствах. Боги благоволят щедрым, так что у юного Кезона нет никакой причины сердиться. Напротив, он должен гордиться тем, что помогает старшему родичу в нужде.
Исполненный столь разумных и успокаивающих соображений, Потиций не заподозрил ничего дурного, когда молодая жена хозяина дома предложила ему порцию традиционных бобов, оставшихся от свадебного пира. Он совершенно не обратил внимания и на то, что плошку ему в руки вложил сам Кезон. Старик проголодался, а бобы были вкусными. Кезон украдкой сунул гостю маленький мешочек с монетами, потом торопливо вывел его за дверь, но Потиций и не подумал обидеться на то, что его так быстро выставили. Естественно, что новобрачные стремятся побыть наедине.
Приладив к поясу кошель с деньгами и весело напевая, Потиций пересек Авентин и направился к своему дому на менее престижном, южном склоне холма. Проходя мимо храма Юноны Регины, он увидел, что один из священных гусей Юноны выбежал из огороженного загона и важно разгуливает по портику, выгибая шею туда-сюда. Потиций улыбнулся, но потом вдруг почувствовал покалывание в гортани. Во рту совсем пересохло, пожалуй, следовало попросить чего-нибудь запить бобы.
Неожиданно ему показалось, что пламя пробежало по его горлу до самых кишок. Ощущение было настолько острым и необычным, что стало ясно – дело неладно. Конечно, в его преклонные годы смерть может настигнуть человека в любой момент, даже без видимой причины. Может быть, именно это и происходит. Может быть, боги решили перерезать нить его жизни именно сейчас?
Не понимая, как это произошло, он вдруг осознал, что лежит навзничь на земле перед храмом, не имея сил не то что встать, а даже пошевелиться. Вокруг собралась толпа. Люди наклонялись, присматривались к нему, и выражения их лиц не обнадеживали. Прохожие качали головами. Какая-то женщина закрыла лицо и заплакала.
– Холодно, – сумел выговорить Потиций. – Похоже, не могу… двинуться.
И тут, словно в опровержение этих слов, его руки и ноги судорожно задергались, сначала слегка, а потом так, что люди отпрянули в испуге. Встревоженные гуси загоготали и захлопали крыльями.
Он понял, что произошло, но подумал о случившемся не как об убийстве, но как об очередном несчастье, приключившемся с Потициями. Как, должно быть, боги ненавидят его семью! Ему и в голову не пришло обвинить при последнем издыхании Кезона: признаться в вымогательстве значило очернить свое имя и еще больше унизить семью. Его конвульсии прекратились вместе с дыханием. Тит, старейшина и глава фамилии Потициев, умер быстро и молча.
Два ликтора, посланные куриальным эдилом, прибыли, чтобы покараулить тело, пока не подойдет кто-нибудь из родных. Ликтор, составивший опись всего, что имел при себе покойный, узнал Потиция и высказал удивление тому, какая значительная сумма оказалась у старика в кошельке.
– Потиции все плакались, на бедность сетовали, а посмотрите-ка на эти монеты!
– Может быть, это осталось от того выкупа, который он получил от цензора за уступку прав на Ара Максима, – предположил его спутник. – Ясно было, что от такого святотатства ничего хорошего ждать не приходится.
– Точно. Этот бедняга ничего хорошего не дождался.
В глазах Кезона сын покойного главы фамилии Тит Потиций выглядел, пожалуй, не моложе своего отца.
– Кезон, – сказал молодой Потиций, – насколько я понимаю, ты последний, кто видел его живым. Отец сказал одному из рабов, что заглянет сюда по пути домой, но не сказал зачем. А что для меня еще бóльшая загадка, так это откуда у него взялось столько денег. Никто в семье понятия не имеет о том, где он мог взять тот кошель с монетами.
Они вдвоем сидели в крохотном садике нового дома Кезона. В голосе Потиция не слышалось ни обвинений, ни подозрения: он говорил как переживший утрату сын, который просто хочет узнать все, что можно, о последних часах своего отца. Однако Кезон чувствовал в груди беспокойную дрожь, а потому, осторожно подбирая слова, старался говорить как можно более сочувственным тоном.
– Это правда, в тот самый день твой отец нанес нам краткий визит. Незадолго до этого мы случайно встретились с ним в доме Аппия Клавдия, где и познакомились. Было очень любезно с его стороны зайти и поздравить нас с бракосочетанием.
– Такой славный старик, – заметила Галерия, сидевшая поблизости с прялкой и с помощью рабыни мотавшая шерсть.
У Галерии имелось немало старомодных добродетелей, но молчаливость к ним не относилась, а дом был слишком маленьким, чтобы Кезон мог вести разговор так, чтобы она не слышала.
– Похоже, ты ему очень нравился, Кезон.
Потиций улыбнулся:
