Во дворе, звякая оружием и шумно переговариваясь, толпились местные воины; поодаль у ограды стояли привязанные лошади. У крыльца лениво стоял боец в начищенных доспехах, с медвежьей шкурой на плечах, держа на плече длинный выкрашенный в красный цвет шест, увенчанный серебряным орлом-аквиллой. На поперечной перекладине болталось прямоугольное полотнище из малиновой ткани с ещё одним небрежно вышитым орлом с лаврами на башке.
— Это ещё что за знамя полковое?… — брюзгливо проворчал мрачный Джон.
— Ну, как настроение? — раздался сзади знакомый наглый баритон.
Антоний был при полном параде: в панцире из позолоченной чешуи с львиными свирепыми мордами на выпуклой груди, в алом с узорами плаще, скреплённом круглой фибулой с самоцветами, в сапожках белой кожи, с широким мечом в нарядных ножнах на боку, за рукоять которого он держался крепко. Предплечья его мускулистых обнажённых рук были тесно увиты множеством разнокалиберных браслетов из хорошего золота, лучисто сверкавших на солнце.
Антоний с удовольствием оглядел дворовое собрание и сказал:
— Мои преторианцы. Личная, так сказать, гвардия.
— Что-то их маловато, — покритиковал Лёлик.
— А это только конные, а ещё пеших целая когорта. Они раньше в порт ушли, небось, уж на корабли грузятся, — с достоинством ответствовал Антоний, расправил плечи и вдруг с воодушевлением завопил как горлопан-агитатор: — Да разве с такими молодцами не справимся с Помпеем?!
Ближние к крыльцу преторианцы услышали вопрос и с ленцой заорали приветствия своему командиру. Знаменосец подтянулся и лихо отсалютовал Антонию орлом на палке.
— Мой личный штандарт! — хвастливо заметил Антоний.
— А у нас герб лучше! — неожиданно брякнул Боба.
— Это почему же? — поджав губы, спросил Антоний.
Боба сурово усмехнулся и горделиво доложил:
— Орёл у нас с двумя головами!
Антоний пожал плечами, отвернулся, ещё раз оглядел своих гвардейцев и зычно крикнул:
— По коням!
Преторианцы забегали, стали отвязывать лошадей, запрыгивать на них ловко, выстраиваться в колонну. К крыльцу подвели под уздцы несколько лошадей. Они были статными, бодрыми и весьма энергичными: гнули шеи, всхрапывали дружно, то и дело взыгрывали.
— Экие савраски бедовые… — опасливо пробормотал Лёлик.
Лошадиные спины были покрыты цветастыми попонами, на которых вместо сёдел имелись овечьи шкуры, закреплённые на конской груди кожаными ремнями. Стремян, разумеется, не было.
— Прошу на коней, да поедем, — пригласил Антоний, сбежал по ступенькам, запрыгнул на вороного красавца, потянул узду; вороной с храпом заплясал.
— А, может, лучше пешком? — бледно предложил Раис.
— Пешком далеко не уйдёшь! — пробормотал Джон, с кислым видом разглядывая лошадей.
— Слышь, надо их научить сёдла да стремена делать, — предложил Серёга.
— Нельзя, — безапелляционно сказал Лёлик, нервно поправляя очки.
— Это почему? — усомнился Серёга.
— Потому что сёдла и стремена в средние века изобрели. А если сейчас изобретут, то вся история по-другому пойдёт, — заявил Лёлик.
— Ну и ладно, — легкомысленно сказал Серёга.
— А вдруг в этой новой истории мы не должны родиться, — строго сказал Лёлик. — Ты вот только заикнешься, и тут же, бац, и мы исчезнем.
— Тогда нет, я не согласный, — боязливо сказал Серёга.
— Эй, давайте, чего ждём? — требовательно поторопил Антоний.
Я оглядел компанию скакунов и, понимая неизбежное, подошёл осторожно к серой в яблоках кобыле. Лошадь покосилась круглым агатовым глазом, звякнула удилами. Я лёгко похлопал по атласной грациозного изгиба шее, принял из рук коновода повод, подвёл коняшку к крыльцу, закинул уздечку, и, вспоминая из каникулярно-деревенского детства навыки общения с пузатыми сивками-каурками, кое-как взгромоздился верхом, чуть не свалившись, когда лошадь решила слегка взыграть.
Со стороны преторианцев послышались неуважительные смешки.
— Ну вы!… — укоризненно воскликнул Антоний в наш адрес.
Коллеги зашевелились, стали разбирать лошадей, подводить их, следуя моему примеру, к крыльцу. Лёлик громко жаловался на общее недомогание, но, узрев, что остались лишь две лошади, а одна из них — огромный рыжий жеребец, сноровисто спустился и захапал лошадь поменьше.
В дураках оказался больше всех сомневавшийся Раис. После общих нетерпеливых окриков он подошёл к жеребцу, неуверенно обошёл вокруг, затем неожиданно сорвался с места и попытался с разбега проявить чудеса гимнастической ловкости, но конь испуганно шарахнулся, и джигит с проклятьями рухнул наземь.
Преторианцы обидно захохотали.
Антоний скривился как от лимона, кивнул двум здоровякам, которые живо подхватили Раиса под микитки и безо всяких церемоний закинули брюхом на конский хребет. Побагровев от натуги, Раис кое-как перекинул ногу и выпрямился; потом поправил сползшую на нос каску и посмотрел вниз как с обрыва, после чего ойкнул и приник к конской шее, судорожно обхватив её обеими руками.
