Я повернулся на спину, потянулся, покряхтел для порядка, затем со стенаниями слез с лежанки, перевалившись неуклюже через сонно завозившуюся девицу, нашёл разбросанную небрежно одежду, оделся до пояса. На столике стоял широкий таз. Эфеб с готовностью приподнял кувшин, полный воды. Я подставил руки под струю, стал плескать в лицо. Эфеб поливал крайне неудовлетворительно, то промахиваясь, то невпопад. Я строго посмотрел на него; пацан не будь дурак внимательно глазел на тугой девицын зад, вольнодумно повёрнутый всеми своими пышностями к нам.
— Чего уставился-то? Мал ещё, — для порядка прикрикнул я, растирая как следует шею.
Эфеб недогадливо уставился на меня, потом словоохотливо пояснил:
— Да вот, смотрю: вроде зажило всё. Её дней десять назад выпороли за то, что на хозяина в бане кувшин с кипятком опрокинула.
Я хмыкнул, представив подобные порядки у нас на Родине, и напоследок велел пацану вылить остатки воды мне на спину, отчего случилась на полу изрядная лужа. Затем я тщательно вытерся поданным полотенцем, завершил экипировку и, поглядев на прощание с некоторой даже ностальгией на разнеженно располагавшуюся барышню, вслед за пацаном вышел из комнаты.
Привели меня на небольшую терраску, выходившую в скромный садик, где находился стол с лавками, а так же несколько коллег. Рядком сидели Боба с Серёгой и то ли ели, запивая, то ли пили, закусывая; выглядели они при этом достаточно бодро и совершенно непринуждённо, что нельзя было сказать о зелёном как старорежимная трёшница Лёлике, притулившемся сбоку, и видом своим напоминавшем плюшевого мишку, страдающего аллергией на любезный его сердцу мёд. Он тёр под очками заплывшие глаза, стонал невнятно, кисло морщился и с трудом цедил из чаши молоко.
— Ну как?… — жизнерадостно поинтересовался у меня Серёга и добавил в рифму: — Все ништяк?
Я хотел ответить, но лишь раззевался на полчаса.
— Давай, махни мальца, оживёшь! — предложил Боба, бултыхая початой амфорой.
Я покачал головой, оглядел стол и, обнаружив ёмкость с водой, выхлебал из неё за раз чуток меньше литра, потом присел за стол. Есть особливо не хотелось, как это и бывает с недосыпу, но по инерции я взял с блюда кусок окорока, совместил с куском лепёшки, организовав сандвич, и стал лениво жевать, поглядывая в сад.
Лиловая тень от дома протянулась далеко, окутывая пыльные акации, выглядевшие оттого серо и расплывчато; лишь верхушки редко стоявших поодаль кипарисов были уже вызолочены солнечными лучами и радовали оптимистичной палитрою; между ними виднелся соседствующий холм, где среди густой тёмной зелени и синих теней розовели плоские крыши с торчавшими кое-где мраморными фигурами и вазообразными прибамбасами. Небо было затянуто сизой дымкой утреннего марева; не успевшие как следует разгуляться птицы щебетали приглушённо и вразнобой. Было достаточно свежо, отчего пришлось то и дело ёжиться.
Из дома послышались торопливые шаги и рассерженные крики:
— Так что ж сразу не сказал, что завтрак!…
На террасу поспешным скоком вынесся Раис, мгновенно оценил обстановку, плюхнулся на скамейку и одним ловким движением сгрёб все наличные миски и тарелки к себе.
— Ну как? — спросил Боба и у него.
— Всё путем, — невнятно ответил Раис, пытаясь откусить побольше.
На террасе появился ведомый рабом Джон. Шёл он с трудом двигая ногами и спотыкаясь, что было неудивительным, так как глаза наш коллега предпочитал держать закрытыми. Раб подвёл Джона к столу и отступил назад, с интересом исследователя наблюдая за его дальнейшими действиями. Джон на ощупь нашёл скамью, уселся, на миг разлепил глаза, посмотрел на нас как сомнамбула и, положив руки на столешницу, рухнул на них головой, захрапев тут же.
— Вот ведь, — посмотрел на страдальца Раис. — Укатали, значит, сивку-бурку всякие горки. А все потому, что кушает мало.
Появился на террасе, громыхая неуважительно, краснолицый матёрый легионер, сходу отрывисто прохрипевший:
— Антоний послал спросить: какие доспехи приготовить?
— Нам чужого не надо, в своём повоюем, — убедительно сказал Раис, трогая свою каску, потом посмотрел строго на воина и добавил сурово: — Иди себе, любезный. Не видишь, мы кушаем.
Воин хмыкнул, повернулся на каблуках и ушёл. Но ненадолго. Вскоре он вновь появился, чтобы торжественно объявить:
— Пора!
Сразу стало как-то неуютно, словно перед дальнею поездкою, когда преследует ощущение, что забыто нечто важное, без чего не обойтись, хотя всё и проверено уже неоднократно и с особой тщательностью.
Мы зашевелились, стали вставать, двигая скамьями и наполняя утренний относительный покой какой-то бестолковой суетой и шумом. Растолкав напоследок никак не желавшего просыпаться Джона и подождав, пока он навьючится, мы проследовали за легионером на крыльцо.
