— Итак, волей Цезаря и Сената я уполномочен определить вину министра Пофина, а также рассудить детей упокоенного царя Египетского Птолемея Авлета, как то: Клеопатру и брата её так же Птолемея, но уже Диониса… — Антоний перевёл дух, довольно ухмыльнулся, явно наслаждаясь своей ролью, затем постарался стать суровым и торжественно провозгласил: — Суд будет скорый, но беспристрастный! — явно при этом передёргивая, так как итог был достаточно ясен хотя бы из того, что Клеопатра восседала рядом с новоявленным судьёю, а её братец находился под конвоем.
Антоний сделал паузу, разглядывая при том Пофина как мерзкое насекомое, поиграл бровями, посмотрел на Клеопатру, неотрывно сверлившую яростным взглядом братца и евнуха, и уже со скукою произнёс:
— Взвесив все обстоятельства и найдя возможность совершить справедливость, мы порешили признать виновным во всех учинённых безобразиях бывшего министра Пофина и предать его заслуженному наказанию, — после чего махнул рукой пренебрежительно, словно отгонял муху.
Два преторианца подхватили Пофина под мышки и потащили к выходу. Тот обмяк, смертно побледнел и стал открывать беззвучно рот как пескарь на суше.
Коренастый раб, вытянув шею, уставился на Антония. Тот кивнул. Раб сделал постную физиономию и, деловито доставая из-за пояса толстый чёрный шнурок, пристроился за выходившей троицей. Занавесь качнулась, скрывая от нас ушедших, и почти сразу же из коридора раздался продолжительный сдавленный хрип и шаркающие звуки. Затем хрип смолк, и после некоторой возни поволокли по полу прочь что-то тяжёлое, но мягкое.
— Ну вот, — удовлетворённо заявил Антоний. — Правосудие свершилось. Враг Рима наказан.
— Никак удавили, — неодобрительно сказал Боба и нахмурился.
— Да уж… — пробормотал Джон. — Сказано сделано…
— Ну, а с этим чего? — лениво произнёс Антоний, глядя на юного Птолемея, трясшегося всем телом.
Клеопатра, не мигая, уставилась на своего младшего брата вовсе не как на кровного родственника, а как на кровного врага, которого, наконец-то, можно начинать медленно и с наслаждением резать на мелкие кусочки.
— Ну вы, это!… — решительно сказал Боба и даже загородил паренька своим телом. — Нечего детей тиранить! — при этом он повёл стволом пулемёта так, как если бы Антоний помещался аккурат посерёдке назначенного сектора обстрела.
Антоний, потеряв величественность позы, нервно завозился в кресле и растерянно зыркнул на царицу. Та, прикрыв глаза тёмными веками, подумала, потом вновь глаза распахнула и воззрилась на Бобу с нежной любовью исключительной силы, а потом ему улыбнулась ласково и многообещающе, отчего наш коллега вмиг потерял суровую боевитость и растерянно заулыбался в ответ.
Клеопатра плавно повернулась к Антонию и кротко молвила:
— Я как сестра и супруга возьму Птолемея Диониса под свою опеку. Взываю великого Антония к великодушию. Прошу простить его и отдать мне… На воспитание… — теперь в её взоре читались гуманизм и миролюбие.
Антоний облегчённо вздохнул и торопливо пробормотал:
— Да, да! Именем Цезаря и Сената!…
Боба с умилением посмотрел на прекрасную царицу, удовлетворённо кивнул и отошёл в сторону. Юный Птолемей вовсе не выглядел довольным только что выпавшей ему участью. Напротив, он смотрел на свою сестру с явным ужасом.
— Уведите мальчика! — проворковала Клеопатра, кивая конвою, затем щёлкнула пальцами, вызывая Мухомора из-за кресла, и сказала нежным голоском: — Пристрой его рядом с моими покоями… Да чтобы со всеми удобствами…
— Ага, понял! — готовно воскликнул старикан, шустро подскочил к Птолемею, без пиетета схватил его за руку и потащил из комнаты.
Преторианцы затопали следом. В комнате остались все свои.
— Ну, ты, Антон, даёшь… стране угля! — строго сказал Лёлик, забираясь на возвышение поближе к креслам.
— Что даю? — осторожно уточнил тот.
— Клеопатру почему, спрашиваю, стырил не по-товарищески, а?! — гаркнул Лёлик, тыкая при этом пальцем в предмет раздора якобы не смотря, но норовя попасть прямиком в туго обтянутую белоснежной тканью грудь. — Обещал ведь на три дня и три ночи! — продолжал Лёлик, не на шутку ввинчивая палец в упругую плоть. — А сам!?…
Клеопатра поджала губы, поморщилась и отодвинулась. Антоний хмыкнул и начал словоохотливо объяснять:
— Ну так это что касается военного трофея! Военная власть и выделила его… её на этот срок. Все честно благородно. Но тут, вишь ты, война кончилась, и пришлось военной власти меняться на гражданскую. А гражданская администрация реквизицию произвела… Всех трофеев… Во как! — Антоний благожелательно улыбнулся.
— А кто ж гражданская? — озадаченно спросил Джон.
— Я и буду! — отрекомендовался Антоний. — Как военный начальник, волей Цезаря и Сената, себя и назначил. После чего, значит, и произвёл реквизицию.
— Надул, шельма! — в бессильном гневе произнёс Джон.
— Ну так!… — загордился Антоний и, повернувшись к Клеопатре, с трудом скрывавшей под маской безразличия не совсем внятные, но явно опасные для всех нас эмоции, хитро ей подмигнул.
— А как же воинские заслуги, как же планы наши гениальные?! — бросился скандалить Лёлик.
