Те жеманно подгребли к ступенькам; смуглая выпорхнула бабочкой, толстуха же, розовея распаренными телесами, изобразила неуклюжую нимфу. Её интимная причёска оказалось рекордно обильною, так что между ног у дамы висело что-то вроде мокрой бороды чуть ли не до колен.
Раис, тяжко выбравшись из воды как дядька Черномор, узрел сиё волосяное изобилие, ухмыльнулся, по-хозяйски залез туда бесстыжей рукой, пошуровал энергично и назвал сей предмет батькой Махно. Оказавшийся поблизости Боба тут же начал со всей серьёзностью рассуждать на предмет того: надо ли придерживаться исторической правды и употреблять слово "батька" или же сообразно с принципом соответствия реальной действительности всё же применить слово "тётка". Раис в дебаты вступать не стал и лишь махнул рукой пренебрежительно, затем оглядел своих девиц, нерешительно присевших на скамью, и прикрикнул на них:
— Прилягивайте, я сказал! Сейчас парить буду!
Девицы пискнули жалобно; нехотя, оглядываясь на Раиса, стали ложиться на животы головами друг к дружке. Походили они на две конфеты из набора: одна кофейная, другая — розовая помадка.
Раис с рачительным покашливанием оглядел открывшиеся телесные ландшафты, схватил заранее сготовленный веник, сунул его под дельфинью морду; густо запахло лавровым листом, будто взялся кто-то варить в бане суп харчо.
Серёга, разулыбавшись до ушей, словно услужливый приказчик мигом подскочил к Раису, стал крутиться рядом, а тот, надувшись важно и почесавши развесистые мохнатые груди, принялся священнодействовать над вздрогнувшей поначалу, а затем расслабившейся блаженно плотью своих дам: перво-наперво потряс веником, поводил туда-сюда, окропив кожу тёплыми брызгами, потом огладил легонько распаренными листочками, затем стал возить веником по рельефам, прижимая покрепче, да похлопывать, да постёгивать, да похлёстывать. Серёга лез под самую руку, подсказывал чего-то и даже показывал, не забывая лапать разнежившихся барышень за всякие интересные места. Раис сморщился злым питекантропом, оттолкнул прощелыгу прочь. Серёга напоследок хлопнул розовую толстушку по роскошной заднице, после чего с видом глубокого удовлетворения встал на край бассейна, оглядел из-под ладони окрестности, словно бы расстилался перед ним безбрежный океан, высмотрел свою подругу, затесавшуюся в компанию Лёлика, где держала она под микитки младшую обезьянку, в то время как старшая заботливо ту надраивала.
Серёга удивился до крайности, всплеснул руками и заорал на всю баню:
— Да ты чо это?!… Ну ты ваще!… Меня бросила, понимаешь, етит твою мать! А ну быстро подь сюда!
Рабыня, вроде бы, нисколько не забоялась, но, тем не менее, выпустив пигалицу, отчего та с бульканьем отправилась на дно, быстро вылезла из воды к хозяину.
— Однако, ты совсем!… — покачал головой Серёга, лапнул негодницу за грудь, по-видимому, с целью наказания, потом ткнул пальцем в усердно махавшего веником Раиса и произнёс: — Видала?… Давай-ка сейчас то же самое изобразишь…
Девица кивнула с готовностью и тут же разлеглась на лавке. Серёга вновь разудивлялся с выкатыванием глаз и раскрытием рта, после чего обратился ко мне:
— Ну ты видал?!… Нахальство какое!… Ну прям как не в рабовладельном королевстве… А ну-ка!… — он шлепками по мягким местам согнал рабыню с лавки, разлёгся сам и, сладко жмурясь, промурлыкал: — Веничек там возьми и это… давай, в общем…
Сидеть в жаркой духоте стало совсем невмочь; я встал, зацепил свою простыню и, вытираясь, вышел из бани вон.
Но и на воле желанной прохлады не обнаружилось — так, лёгкий намёк на неё, даваемый сизой тенью террасы. Воздух был сух и зноен; небо полыхало слепящим светом, в котором мёртво застыли кусты и цветы перистиля.
Я накинул простыню кое-как и направился к себе в комнату. Из атриума вышел было вилик, разговаривавший с кем-то позади, но, увидев меня, отчего-то испуганно сунулся обратно.
В комнате воздух казался поданным прямиком из доменной печи. Сиреневая хвостатая пичуга сидела на подоконнике; взглянув на меня чёрной пытливой бусиной, спорхнула шустро. Обмахиваясь краем простыни, я подошёл к окну; с выцветшей небесной голубизны падали щедрые потоки знойного сияния, заливавшего тёмные неподвижные кроны лавров, пожухлую траву между пыльными кустами, павлина, с ошалелым клёкотом пробежавшего через истоптанную дорожку и нырнувшего поглубже в заросли. Между крышей соседнего дома, торчавшей из-за стены, и пирамидальным тополем — рослым красавцем с серебристой листвою — вдали, с акварельной изысканностью плыли в белесом мареве изломанные вершины гор.
Пот выступил на лбу; пить захотелось неимоверно.
— Эй, кто там!… — крикнул я по мере сил, не особо надеясь на сиюминутный сервис, но дверь тут же распахнулась, и на пороге возник в полупоклоне Тит.
— Распорядись насчёт попить… Да и вообще, чего там положено после бани… — я прищёлкнул пальцами и произвёл неопределённый жест.
Вилик понимающе кивнул и выскользнул, аккуратно прикрыв дверь.
