Я повалился на кровать и уставился в потолок. Сеть мелких трещин пробегала по чёрно-красному греческому орнаменту, обрамлявшему разрисованный арабесками плафон. Смутное беспокойство всплыло в общем вялом месиве мыслей и ощущений. И, вроде, не было ему причин, вроде, всё текло своим неспешным чередом, и ближайшее будущее подразумевалось как нечто приятное, но словно что-то мельком увиденное, но ускользнувшее от внимания в тень, где невозможно ничего разглядеть в ясных деталях, что-то неосознанное, но очень значимое, не давало покоя, и мысли копошились расслабленными уродцами — не в силах ни взлететь до понимания, ни угаснуть без следа.
Приблизились по террасе мелкие шаги, дверь открылась. Вошёл эфеб с подносом, на котором имелся обильный натюрморт, поставил поднос на столик, сам склонился выжидательно.
— Ступай… — вяло молвил я.
Дождавшись, когда дверь закроется, поднялся с напряжением сил, подошёл к столику. На подносе, отражаясь в его серебряном овале, громоздились свежевымытые фрукты-ягоды, окружая серебряный кувшин с откидной крышкой, которую я и откинул, торопясь и предполагая, что внутри вода. Но в кувшине оказался мулсум, пить который совершенно не хотелось, ну а звать ещё раз кого-нибудь показалось трудом непосильным.
Пошвырявшись во фруктах, я выбрал внушительных размеров яблоко, направился к окну, уселся на подоконник и вонзил зубы в сочную ароматную мякоть.
В саду что-то совершенно неуловимо изменилось, хотя, вроде, всё и оставалось в прежнем виде: и безмолвно кипевший ослепительный зной, и чёрные пятна теней на жёлтом песке дорожки, и лавры, раскинувшие ветви свои с вяло опущенной листвой. Но всё-таки было что-то не так, и будто бы какой-то звон, тонкий и непрерывный, повис в застывшем раскалённом воздухе, и да, вот ещё: птицы, совсем не стало слышно щебета птиц, до этого наполнявшего сад.
Тяжкие мгновения текли под трудный стук сердца, гнавшего загустевшую кровь.
Дверь скрипнула; вошёл кто-то, мягко шлёпая босыми ногами. Я скосил глаза; Юлия стояла у столика, поддерживая простынку у горла, и смотрела на фруктовое ассорти.
— Угощайся, чего ты… — промямлил я. — И мне винограда захвати… — яблоко я уже успел съесть и даже запустил огрызком в павлина, высунувшегося из кустов за какой-то надобностью.
Юлия, поколебавшись немного, выбрала себе грушу, захватила увесистую гроздь винограда и легко скользнула к окну. Я принял заказ и стал кидать в рот крупные туго налитые ароматным соком виноградины. Девушка, пристроившись рядом, куснула грушу; янтарный сок пролился по подбородку, собрался в приличную каплю. Юлия ойкнула тихо, зарумянилась, принялась вытираться ладошкой. Припухлые её губы раскрылись, показав жемчужную влагу зубов; лёгкая тень полуулыбки мелькнула симпатичными ямочками. Я срочно освободился от грозди, шустро притянул барышню к себе и, несмотря на довольно насыщенное сопротивление, запечатлел крепкий и своевременный поцелуй.
Когда удалось мне оторваться от сладких горячих губ, показалось, будто краски сада поблекли, как если бы опустились на него серые сумеречные тени. Поначалу я принял это за субъективную реакцию на объективные ощущения, но оказалось иначе.
Фиолетовое тяжкое месиво, причудливо клубясь и переливаясь в лучах буйствовавшего светила оттенками от нежно-лилового до угольно-чёрного, стремительно скатывалось с гор, разбухало во все стороны, росло ввысь, глотая безмятежную синеву и раскрывая клокотавшую свою мрачную утробу, рассекаемую быстрыми и беззвучными огненными струями.
Лёгкий порыв ветерка, почти невесомый, скользнул по коже, за ним ещё и ещё — всё уверенней и сильнее; карликовые смерчики закрутились на песчаной дорожке, подхватили облетевшие лепестки магнолий, потащили их с собой.
Юлия неловко прижалась ко мне, запахиваясь плотнее концом простыни, и сказала со странной задумчивостью:
— Будет гроза…
— Ну вот и славно, — оптимистично отозвался я. — Отдохнём от жары.
Выскочил в сад голый распаренный Серёга с истрёпанным веником в руках, запрыгал как архар, заорал кому-то невидимому:
— Давай сюда! Ух, хорошо! Ух, клёво!… — а сам всё скакал залихватски, задирая скрюченные в коленях ноги, и размахивал веником над головой как революционным знаменем.
Темнело на глазах. Ветер усиливался, налетал порывами; деревья замахали ветками, заметалась в воздухе сорванная листва, песчаная рыжая пыль полетела в окно. Пророкотало в вышине глухо и неторопливо, наплывая медленно тяжким грохотом, словно приближался гружённый под завязку товарняк.
Туча, вздуваясь клубящимися пузырями, с грозной неотвратимостью захлёстывала небо; осколок солнца мелькнул в последний раз, окрасив кипевшее месиво оранжевой каймою, и погас. Серый мрак опустился в сад. Ветер рванул как следует, бросил в лицо первые холодные капли. Скакавший Серёга громко ухнул, съёжился и чесанул в дом, раскидывая пятками песок.
