Вилик звучно хлопнул в ладоши; появились эфебы, принялись расторопно наполнять пустые ещё чаши, передвигать заботливо кушанья.
— Дорохие дружья, пожвольте ошередной фир!… — Раис, дожёвывая торопливо виноград, попробовал ораторствовать, но вышла у него лишь какая-то нахальная пародия на небрежное произношение. — Эй, подь шуда! — Раис тормознул случившегося рядом отрока, задрал ему подол и, — Тьфу! — выплюнул туда тщательно пережёванные косточки, после чего пацана отпустил с великодушным напутствием: — Двигай отседова!
Паренёк, держа подол на весу, озадаченно отошёл, а Раис, пошевелив челюстью и поболтав языком, начал заново:
— Итак, позвольте мне открыть пир на весь мир!… То есть, чтоб веселиться до упаду! — потом подумал и заключил: — Отчего надо сказать тост.
Громкий хруст заглушил последние его слова — Лёлик, покончив с плотью аппетитного цыплёнка, принялся ожесточённо размалывать железными челюстями его кости.
Все посмотрели на едока; Лёлик замер с открытым ртом и неуверенно огляделся по сторонам.
— Жрёт всё!… — негодующе прошипел Раис, будто сам был яростным апологетом постной и мизерабельной диеты.
Лёлик скроил надменную физиономию, выплюнул кости под стол, попытавшись сделать это украдкой, и несколько запоздало, но зато напористо заявил:
— Какой тост?! Не буду я ничего говорить!
— И не надо! Без тебя скажем, — солидно заявил Серёга и тщательно откашлялся. — У всех налито? — он на вытянутой руке поднял чашу, прищурился на неё и, шумно вздохнув, выдал: — Ну, чтоб всем… у всех… всё было! — чем раз и навсегда переплюнул небезызвестного Полиграфа Полиграфовича.
Под такое пожелание не выпить было нельзя. Густое с пряным привкусом вино скользнуло куда следует; хотя и не вызывало оно ощущение особой крепости, но как-то сразу одарило поднятием тонуса и ощущением тепла наподобие полноградусных напитков, так что даже Серёга крякнул от удовольствия. Тут же подскочили эфебы с амфорами, наполнили только что опустевшие чаши.
Я сделал ещё глоток — тяжёлая тёплая волна стала подниматься из живота, достигла головы — огни светильников закачались и заплясали, белые искры брызнули от них, пронзив острой болью мозг. Я сморщился, прикрыл глаза; отставив чашу, помассировал виски — боль понемногу отступила, сменившись тупым нытьём.
Алкоголь стал не мил. Я решительно переместил чашу на задний план, а взамен поближе пододвинул блюда с яствами, потом живо спустил ноги на пол, уселся как подобает цивилизованному человеку и принялся наворачивать смачно и споро, пользуясь обеими руками, которые задвигались не хуже механических рычагов.
Ел я розовые ломти ветчины варёной, благоухавшие ольховым дымком куски ветчины копчёной, солёный пахнувший травами сыр, нарезанный толсто влажный жирный окорок, крупные маслины, свежую зелень, половинки круто варёных яиц с мясом моллюсков в остром соусе, жареных птах размером с воробья с раздутыми пузами, откуда лезла распаренная золотистая пшеничная каша.
Юлия, изящно возлежа на ложе, покосилась на меня со странностью во взоре, а потом тоже принялась кушать, делая это деликатно и даже изысканно.
А веселье катилось своим чередом. Серёга вошёл в ораторский раж и краснобайствовал не хуже Цицерона:
— Ух ты, ёк марарёк, ходит Ваня без порток!… Сидим чётко!… Так что, девчонки, не с кем-нибудь, с героями мальца выпиваете!… С нами можно, не обидим!… А ну, за геройство вздрогнем, мужики!… Буль-буль-буль… Хорошо пошла!… Зам-м-чательно!… Как и надо!… Чо стоишь, наливай!… В водке есть витамин, сказал Хо Ши Мин!… Ухнем, мужики и… девки! — наш друг был уже заметно пьян, что казалось несколько странным, так как к тому времени выпито им было ну никак не более десяти чаш.
Вновь лихо хлобыстнув, Серёга обвёл орлиным взором весь наш коллектив, обратил внимание на меня и гаркнул молодецки:
— А ну, чо не пьёшь? Пример дурной подаёшь бабуськам!
Коллеги тут же развили заданную тему: принялись настойчиво убеждать меня махнуть по махонькой, демонстрируя огромные чаши, говорить в мой адрес всякие гадости, грозить кулаками, ласково улыбаться, посылать воздушные чоканья и, вообще, всячески развлекаться за мой счёт.
— Да пью я, пью… — пробурчал я, взял чашу и изобразил процесс употребления.
Коллеги на радостях зааплодировали и поддержали меня единодушным делом, после чего потеряли ко мне интерес; я же украдкой отставил нетронутую чашу, пододвинул только что доставленное расторопным эфебом блюдо с кусками разварной осетрины, обложенными овощным гарниром, и стал набивать рот сочным мяском, пахнувшем речной свежестью. Острых специй для благородной рыбы повар не пожалел, так что я почувствовал действительную жажду и украдкой потребовал от эфеба принести мне мулсума.
