Но вокальные вольности на том не закончились. На смену неудачному соло пришёл лирический дуэт; Боба и Лёлик, крепко обнявшись и дирижируя свободными руками, принялись сладко выводить старинный романс "Вечерний звон", причём первым голосом шёл Лёлик, выдававший весьма писклявые рулады, ну а Боба лишь в мелодию подвывал утробно да в нужных местах басил от души: "Бом, бом!". При исполнении одного из таких "Бом, бом" неизвестно откуда произошло вдруг гулкое гудение, получившееся очень даже в унисон вокалу. Источник звука обнаружился между ложами — примостившаяся там на корточках младшая обезьянка слушала с открытым ртом привольные напевы и одновременно с Бобиным "Бом" старательно ухала в пустую амфору.
Орфеи, не прерывая исполнения романса, одобрительно закивали головами, заулыбались ласково; Боба приглашающе похлопал подле себя рукой. Пацанка живо примостилась рядом с певцами. Была она вся какая-то растрёпанная, раскрасневшаяся, с глазами, норовившими съехаться к переносице — по всему виду, девчонка успела украдкой напробоваться сладкого винца.
Юлия повозилась на ложе, грациозно уселась рядом со мной, влажно блеснула шалыми своими глазищами искоса.
Я доел грушу, швырнул огрызком в нагло выпяченный зад Серёги, который решил половить рыбку в фонтане и, стоя на карачках, целеустремлённо бултыхал блюдом в воде. Порадовавшись снайперскому попаданию, на которое, впрочем, рыболов реагировать и не подумал, я привлёк девушку поближе, чтобы не тянуться с неудобствами, залез вороватой дланью под простынку, сжал слегка горячее нежное бедро, спросил с лаской необычайною:
— Как дела, малышок?
Юлия неопределённо дёрнула бровями, шевельнула ножками, отчего моя рука совершенно непроизвольно соскользнула дальше и глубже, но тут же оказалась зажатою напрягшейся плотью, будто капканом — впрочем, мягким и тёплым.
Девушка взяла со стола мою так и не выпитую чашу, помочила в вине губы и с очаровательной улыбкою протянула её мне:
— Прекрасное вино, слов нет. Надо тебе выпить, а то я тебя так не люблю… — Юлия мило надула губки и пихнула чашу мне чуть ли не в нос.
— Эй, не так щедро! — проворчал я, отшатнувшись, после чего попытался извлечь закапканенную руку, но засела она так крепко, что пришлось намекнуть: — Ты бы это, ножки-то того… раздвинула…
Юлия растерянно хлопнула ресницами, но затем облегчённо рассмеялась:
— Ах, да, я и забыла совсем! — после чего с некоторой излишней щедростью исполнила мой заказ, чем я и воспользовался, подтолкнув напоследок из-за шмыгнувшей бесовской подначки нечто пушистое и упругое.
Девушка вольнодумную эту шалость оставила без малейшей реакции, что никак не вязалось с прошлой демонстрацией робкой стеснительности и врождённого целомудрия. Это меня несколько озадачило, и даже слегка задело, так как, согласитесь, неправильно, когда ваши действия относительно сокровенных женских мест приравниваются не более чем к лёгкому сквозняку, но потом вспомнились со смутными интонациями сладкой мести прелести рабовладения, предоставляющие одному права, а другой только обязанности, что меня несколько и утешило.
Победно помахав освобождённой рукой, я принял чашу, туманно оглядел бёдра барышни, розовевшие сквозь туго натянутую ткань, и лихо, на едином дыхании, махнул винца, после чего с испугом стал прислушиваться к самочувствию — но, вроде, всё было в порядке; лишь в туманных разводах поплыл слегка интерьер, да лёгкая истома заставила зевнуть как следует.
Прозевавшись, я вновь перед самым носом обнаружил полную до краёв чашу. Юлия протягивала её мне, улыбаясь и лукаво разглагольствуя:
— … А то всё говорили нам, что упрашивать не надо, что прямо как бочки бездонные, а я не верила… А теперь вижу, что и вправду!…
— Мало ли чего говорят… — вяло пробормотал я, принимая чашу, но тут скорая мысль по существу заставила с подозрением встрепенуться: — Постой-ка! А кто это тебе про нас говорил?
Юлия замерла испуганно, спрятала глаза, залилась нервным румянцем и пролепетала еле слышно:
— Да так… Не знаю я…
— Кхэ-кхэ!… — многозначительное покашливание раздалось сзади.
Я обернулся и получил удовольствие в очередной раз лицезреть вилика, чинно стоявшего сзади и разглядывавшего меня с сытой ласкою.
— Почему не пьешь, господин, компанию не поддерживаешь? — фамильярно спросил он меня и нагловато ухмыльнулся, отчего я почувствовал себя отъявленным мизантропом.
— А ну, поди сюда, милейший, — произнёс я тоном, не оставлявшим места компромиссу.
Тит агакнул и, переменив манеры в сторону чинопочитания, с неохотою приблизился.
— На-ка вот, начальник, за наше здоровье… — я протянул ему чашу как можно любезнее.
Вилик дёрнулся от неё как от ядовитого тарантула и с дешёвой рисовкою заявил:
— Не могу! На службе!
— Ага! — многообещающе произнёс я и, обращаясь к коллегам, возвестил: — Братва! А этот дерзкий пить не хочет за наше драгоценное здоровье!
Коллеги, хотя и были уже как зюзи, на мою подачу отреагировали достойно и в полном соответствии с третьей, агрессивной, стадией опьянения.
