Лёлик повернул голову, охнул, загундел что-то грозное и уже собрался вставать, но тут Боба обнял его совсем крепко, пропел душевно на ухо: "Ах вы сени, мои сени!…", на что Лёлик счастливо заулыбался и подхватил: "Сени новые мои!…", махнув рукой на творившийся разврат.
Раис наконец-то вытащил голову из-под брюха дебелой мадам, куда он её запихал по-страусиному; походило на то, что коллега умудрился в укромном том месте покемарить, ибо лицо его имело мятые следы малинового оттенка, а сам он сонно моргал и жмурился.
Сладко потянувшись, Раис схватил со стола немаленький кусок чего-то жареного, мигом затолкал его в рот и стал жевать, довольно поглядывая по сторонам.
Но тут взгляд его споткнулся об батутную амплитуду Серёгиных упражнений, и, видно, под впечатлением сего зрелища в душе обжоры отозвалась какая-то чувствительная струна, так как Раис тут же недожёванный кусок судорожно проглотил и воинственно заорал:
— Даёшь Швецию! — подразумевая, понятно, не страну победившего социализма, а некоторые групповые обычаи, названные в её честь.
Под этот клич Раис мигом повалил обеих своих дам на ложе, сам залез сверху, с показательным треском разодрал на них наряды, оголив смуглые прелести одной и тучные телеса другой, и пошло у него, поехало: стал Раис ползать по барышням гигантскою гусеницей, охлопывать гладкую плоть ладошкой, зарываться в неё носом, целовать взасос; а то вдруг вскакивал на коленки и принимался сноровисто мять девам пышные кругляши грудей, как хлебопёк тесто. Простынка сползла с трудяги, и стал он со спины походить на хлопотливого орангутанга.
Юлия внезапно отодвинулась от меня, закусив нервно губу; взор её, полный отвращения, заметался от одного очага разврата к другому.
А тут ещё появился третий. Джон, ворковавший с близняшками на своём ложе, согнал их на пол, слез сам; ложе с деловым напором пододвинул поближе к светильникам и, учтиво кивнув, предложил барышням занять на нём стоячие места. Потупившиеся близняшки, мило приподняв подолы и опёршись на предложенную Джоном руку, влезли на ложе и, потоптавшись, приняли выигрышные позы. Джон отступил на шаг, подпёр кулаком подбородок и задумался, глядя на девушек так, как глядел Пигмалион на бесформенную глыбу мрамора, пробуя угадать в ней контуры будущей Галатеи.
Близняшки стали мяться, переступать ножками, смущаться.
Серёга, сменивший уже к тому времени былой наступательный ритм на вялое дрыганье, поднял голову, с любопытством оглядел грозившую стать монументальной композицию и подал мыслителю дружеский совет:
— Да чо смотришь, двигай давай! — после чего, довольно кряхтя, слез, с позволения сказать, партнёрши, с треском потянулся и с добрым укором сказал ей: — Костлява ты, едрёна матрёна! Никаких мягких чувств, понимаешь!…
Девица, скривив лягушачий рот, мрачно насупилась, вытянулась в полный рост, подложила руки под голову и независимо уставилась в потолок.
А Серёга, задудев бравурный марш верхолазов, подвалил к Джону, обнял его за талию и принялся нашёптывать чего-то, производя гадкие жесты и тыкая пальцем в близняшек, которые от смущения уже начали прятаться друг за дружку.
Джон мрачно поглядел на говорливого похабника и вдруг оттолкнул его как следует, отчего Серёга, запутавшись в собственных ногах, чуть не шмякнулся, а сам с хриплым рыком кинулся к близняшкам и стал срывать с них предметы одежд как обёртки с конфет, причём если на конфете обёртка бывает, как правило, одна, то тут их было множество.
К Серёге подскочила его подруга, давно уже наблюдавшая за своим неверным патроном, схватила его за руку, тем самым избавив от падения, повела с бережением к ложу. Серёга уже на ходу стал сдирать с неё блескучие одёжки, да так быстро, что к ложу девица подошла в одних лишь золочёных сандалиях.
— Учись, двоешник! — заорал Серёга Джону, победно отбрасывая последнюю девичью рубашонку, повалил барышню на ложе, стал мусолить торчавшие по-козьи груди; волосатая жилистая рука его смуглой змеёй обвилась вокруг розовых бёдер.
Джон, успевший к тому времени добраться примерно так до среднего слоя обёрток, с завистью оглянулся, а затем заработал уж совсем в бешеном темпе. Результат не заставил себя долго ждать. Степень прозрачности покровов на юных телах стала усугубляться на глазах — замелькали сначала лёгкие воздушные контуры, затем прорисовались чёткие линии, ну а потом уже и все прелести просветились сквозь невесомую ткань. Джон притормозил, внимательно посмотрел на близняшек, оставшихся в одних коротеньких туниках из пурпурного газа, вздохнул глубоко и изящным жестом как истый художник наложил заключительный мазок, то бишь содрал с девчонок последний лоскут.
Юная плоть зарозовела матовым драгоценным жемчугом в золотистом свете светильников; Джон, судорожно всхлипнув, повалился на ложе между близняшками, стыдливо прикрывавшимися ладошками, обхватил их за узкие бёдра, потянул вниз. Барышни неуверенно присели.
— О, боги! — прошептала Юлия, отворачиваясь от зала.
