В доставшейся мне спаленке основным элементом убранства являлась широкая на низких ножках лежанка, покрытая медвежьей шкурой, по которой вольно были разбросаны несколько вышитых васильками подушек и шерстяное рыжее покрывало. У стены стоял маленький комодик с медными накладками; рядом притулился миниатюрный столик на гнутых ножках; на нём располагались чаша, кувшин, в котором я обнаружил вездесущее вино, ваза с виноградом и бронзовый светильник, дававший неяркий лепесток пламени.
Я свалил рюкзак в угол, сел на лежанку и зевнул судорожно. Затем скинул кроссовки, прилёг навзничь, уставился на расписанный греческими узорами потолок и скоропостижно задремал.
Пришёл в себя я от шума в коридоре. Раздавались шаги, шуршание одежд, тихое шушуканье девичьими голосами. Я резко привстал. Просунулась в комнату тонкая изящная рука, полог покачнулся, откинулся, и внутрь вошла девица.
Я во все глаза уставился на неё, попутно раздумывая: следует ли мне с нею вежливо поздороваться или в отношении рабов по местным обычаям это совсем неуместно. С тем промолчал, решив, что лучше прослыть неучтивым хамом, чем вежливым дурачком.
Девица была статной подтянутой блондинкой с безупречным лицом мраморной статуи, нежный овал которого выгодно подчёркивался классической причёской в виде собранного на затылке пышного пучка с изящно выпущенными из-под алой узкой повязки золотистыми локонами.
Блондинка мой, скажем прямо, нагловатый взгляд выдержала с сонным достоинством, в котором мне увиделся некоторый оттенок того дамского насмешливого превосходства, которое, как правило, вызывает у энергичных оппонентов иного пола подспудное желание укротить и подчинить. Оттого, не долго думая и пользуясь льготами рабовладельческой системы, я щёлкнул пальцами и барственно поманил её к себе.
Девица сделала пару плавных шагов, произведя стройными ногами волнующие колыхания длинной плиссированной туники из персиковой ткани, расшитой серебристой нитью, и грациозно присела на лежанку рядом со мной, опёршись на овитую серебряной змейкой руку, под белой кожей которой явственно просматривались упругие мышцы. Видом своим она являла полное равнодушие и холодность, присущие, впрочем, чистопородным златовласкам.
Я оглядел барышню повнимательнее. Скульптурное совершенство её черт в сочетании с бледно-розовой гладкой кожей вызывало в памяти образ Снежной королевы, и лишь глаза её — ярко-зелёные и огромные, полускрытые тяжёлыми веками с длинными светлыми ресницами — добавляли в эту мраморную безукоризненность жизненной прелести.
Аристократическая бесстрастность девицы продолжала меня угнетать, ибо заставляла чувствовать себя если не полным ничтожеством, то, по крайней мере, ущербным уродцем, не заслуживающим никоего внимания со стороны интересных девушек. Поэтому, чтобы показать, образно говоря, кто в доме хозяин, я поискал достойный способ приструнить дерзкую, но не придумал ничего лучшего, как приказным тоном порекомендовать её выпить за моё здоровье. Девица, встала, налила себе в чашу вина и, изящно отставив пальчик, спокойно её осушила. После чего не села обратно на лежанку, а, поглядев на меня безо всякого выражения, пристроилась напротив, опершись задом о комод.
Я состроил мрачную гримасу и стал смотреть на неё, решив всяческими средствами девицу если не унизить, то хотя бы поставить на место, обусловленное её социальным статусом. Но девица явно не догадывалась о моём мизантропическом настрое, а оттого молчала и меланхолично разглядывала что-то на стене.
Я возмущенно хмыкнул и в попытке обуздать оскорбительное поведение девицы, развязно приказал ей поднять подол и показать ноги. Приказание было исполнено безо всяких эмоций. Я оглядел предъявленную часть тела. Ноги были вполне отменны, разве что накрест оплетённые жёлтым шнуром сандалий икры могли бы показаться слишком плотными, если бы не имели тех изящных очертаний, которые приобретаются за счёт здорового образа жизни на пересечённой местности.
— Хороши ножки! — напористо похвалил я, с вызовом глядя на барышню, на что удостоился лишь мимолётного взора, полного скуки.
— Ты что, фригидная? — обоснованно предположил я.
Девица потрогала щёки и апатично ответила:
— Да нет, тёплая.
Я поморщился на подобную тупость, свойственную, впрочем, женщинам.
Голос у неё был негромким и с той волнующей хрипотцой, свойственной, как правило, страстным натурам. Но тут, по всей видимости, из правил было полное исключение. Ко всему стало понятно, что аристократическая невозмутимость в данном случае была перепутана с обыкновенной врождённой флегмой.
Я вновь непроизвольно зевнул. Хотелось только одного: спать, и я даже подумал насчет сиюминутного и полного отбоя безо всяких предшествующих упражнений, но тут же мысль эту отбросил, как не отвечавшую моменту и попросту пораженческую. Хотя спать хотелось весьма.
— А ты чего такая белобрысая? — спросил я девицу, как следует отзевавшись.
Она наморщила лоб, потрогала поблескивавшие золотом локоны и вяло ответила:
— А у нас все такие.
— Где это у вас? — уточнил я.
— Ну у нас, в Галлии.
