С 1900 года до начала Второй мировой войны по ночам в Лапа собиралось все дееспособное население Рио: общественные деятели, писатели, журналисты, художники, музыканты, политики, судьи, адвокаты, жулики. У них могли быть разные профессии или размеры счета в банке, но здесь все были равны, и возвыситься можно было только по законам, принятым в Лапа, и эти законы касались всех, от бомонда в смокингах, прибывшего с вечеринки в Санта-Тереза, до головорезов в черных костюмах, с белыми галстуками и в остроносых ботинках. Грех и искупление соседствовали в Лапа. Ее пятнадцать улиц, переулков и лестниц, ведущих вверх по склону в холмы, были разделены акведуком Арсес (который для кариок был почти священен), благословлены церковью (Лапа ду Дештерро, построенной в 1751-м) и увенчаны монастырем кармелиток. И пока монахини отдавались молитвам, остальные предавались удовольствиям до самого утра. Здесь были шикарные кабаре с зеркальными стенами и оркестром на антресолях, кафе-шантаны, одним из которых заправляла певица, обладательница прекрасного баритона, рестораны, открытые круглые сутки, где официантки подавали блюда португальской, немецкой, польской или венгерской кухни, в соседней Глориа были казино вроде «Хай-Лайф» и «Бейра-Мар», где устраивались представления с Джозефин Бейкер, чтобы еще успешнее избавлять обывателей от содержимого кошельков. А наибольшей притягательной силой обладали многочисленные бордели, придававшие этому району свой неповторимый дух.
Некоторые из них казались настоящими дворцами, с раковинами в стиле арт-нуво, сиреневыми абажурами, красными бархатными занавесями и непременным граммофоном, на котором крутили пластинки с записями «Parlez-moi d’amour» в исполнении Люсьен Бойер. Хозяйка одного из них, француженка Раймон, даже раздавала клиентам последний номер «Нувель Ревю Франсез». Другие были попроще, окутанные запахом дешевых духов. Проститутки были самых разных национальностей, но все они непременно хотели сойти за француженок (и для этого читали романы Колетт в свободное от клиентов время). Многие были польскими еврейками и попали сюда через сеть торговли белыми рабами, существующую в Европе. Некоторые из женщин Лапа выходили за миллионеров и плантаторов из других штатов и пропадали из Рио, стирая из памяти свое прошлое. Иногда какая-нибудь проститутка совершала самоубийство — напивалась шампанского с муравьиным ядом и оставляла после себя самую неожиданную из предсмертных записок — любовное письмо.
Множество честных трудяг зависели от Лапа: таксисты, вышибалы, портье, официанты, уборщики (в борделях — почти всегда гомосексуалисты), повара, артисты кабаре, музыканты, крупье. Эти люди понимали все с полуслова: чистильщик обуви, полируя ботинки двум знаменитостям, ведущим мирную беседу, мог узнать что-нибудь ценное и для себя, если не хлопал ушами. Во всех заведениях звучала живая музыка, но, вопреки легенде, самба не была лейтмотивом Лапа — чаще всего здесь играли вальсы и попурри из опер, французские песни, танго, фокстроты и цыганские напевы. Район пользовался популярностью среди интеллектуалов, и воздух его был напоен сексом и поэзией: гости кабаре декламировали стихотворения Вийона и Рембо, нередко между дозами так называемых «алкалоидов», морфина и кокаина, продававшихся из-под полы в некоторых местных аптеках или у тайных дилеров. Но лишь немногие рисковали связываться с такими вещами — большинство предпочитали пиво, вермут, виски и, по особым случаям, «Вдову Клико». Лапа считалась жестоким районом, хотя ее завсегдатаи никогда не понимали, почему гангстеры, вроде знаменитых Meia-Noite (Полночь) и Camisa Preta (Черная Рубашка), редко устраивали здесь драки с поножовщиной. Обычно они появлялись в Лапа и покидали ее так спокойно и неспешно, что и волосок бы не шевельнулся в их набриолиненных прическах.
