И тем не менее в 1940-м начальник федеральной полиции полковник Этчегойен решил очистить район. С тактом и деликатностью Аттилы он закрыл бордели, прогнал проституток прочь, привлек к суду хозяек и гомосексуалистов. Девушки, которые до этого держались все вместе в одном районе, разбрелись по городу, а Лапа досталась «приличным семействам», которые тоже там жили (мое, например) и не принимали никакого участия в еженощном буйстве. Вслед за борделями пропали и клиенты, кабаре зачахли и закрылись одно за другим, пострадала вся коммерция района. Лапа превратилась в бедный, меланхоличный район, где все рано ложатся спать, кроме нескольких леди, которые вернулись, когда шумиха поутихла, и устраивали себе скромные рандеву. Мир богемы, привлеченный казино и ночными клубами, переметнулся в Копакабану. Лапа была при смерти почти полстолетия, за это время некоторые кварталы снесли, и на их месте остались большие пустыри, типичные просчеты самонадеянных планов, рождающихся в таких же пустых головах застройщиков. Даже героические инициативы — например, открытие Концертного зала «Сесилия Мейрельеш» в 1965-м — казались неуместными в этих заброшенных краях. В гараже «Коррейу да Манья», откуда почти семьдесят лет подряд выезжали автомобили с журналистами, исполненными твердого намерения сегодня же добиться смещения какого-нибудь министра, теперь держали свои тележки продавцы попкорна. И много подобных унижений пришлось перенести району. Мог ли кто-нибудь представить, что настанет день и Лапа возродится, да еще и с таким блеском?
Но, начиная с представлений в «Сирко Вуадор» («Летающий цирк») и вечеринок в «Фундисау Прогрессу» («Литейный цех прогресса») в 1980-х, все к тому и шло. Тело наконец-то предали земле. Большие дома открыли двери, стряхнули десятилетние приступы тоски, в Лапа вернулись свет, звук, и появилось новое население. Сегодня она похожа на себя же в прошлом, только поверх следов разложения нанесли тонкий слой лака. То же самое можно сказать и о ночных представлениях, от которых так чудесно оживает этот район.
Но есть и различие между старой и новой Лапа. В прошлом главными действующими лицами были мужчины — женщины их только обслуживали. В новой Лапа, если честно, нет даже проституции. Молодые мужчины и женщины веселятся все вместе в двух десятках клубов под живую музыку, поют, танцуют, болтают, платят пополам и прекрасно проводят время. Вечером в пятницу, субботу или воскресенье по пять тысяч человек, туристов и местных, набиваются в бары, толпятся на улицах, где отовсюду звучат самба, хоро, форро, фанк и другие ритмы. От былого волшебства остался только запах мочи на стенах. Форма одежды для мужчины — бермуды. Никто из них не знает, кто такой Вийон (хотя если бы знали, он бы им понравился), а кроме разливного пива они пьют адскую смесь кашасы, меда, гвоздики, корицы, арахиса и еще какого-то смертоносного зелья, которую продают прямо на улицах почти даром.
Лапа стала маловата для всего этого множества, и гвалт выплеснулся на соседнюю Праса Тирадентеш и окрестности, сотрясая театры и танцевальные залы, построенные в те времена, когда здесь росла, еще и не мечтая о сцене нью-йоркской «Метрополитен опера», Биду Сайо (1902–1999), будущее сопрано Рио. С Праса Тирадентеш совы-кариоки переметнулись на руа да Кариока, где два кинотеатра, «Ирис» и «Идеал», отсчитывающие свою историю еще со времен Эдисона и Люмьера, теперь вмещают по полторы тысячи человек, и вечеринки там не заканчиваются и в восемь утра — понятия не имею, как они выдерживают грохот из колонок. В шести-семи кварталах оттуда, в направлении Руас Вишконте де Иньяума и Мигеля Куото, находится «Сардинный треугольник» — комплекс из шести баров с необозримым множеством столиков под открытым небом. И не зря это место получило подобное название: здесь никто не сможет пожаловаться на недостаток жареных сардин, или «морских цыплят», как мы их называем, потому что их подают взрезанными и распластанными, как куриные грудки. Бывают здесь, должно быть, и бельгийцы, — хотя по виду не разберешь, из Брюсселя они или из Конго. На запад оттуда, в сторону церкви Канделария, находится культурный центр, окруженный еще одним морем столиков, которые теснятся на романтической булыжной мостовой и тянутся до Арко де Теллеш и праса Куинзе де Новембро. А замыкая богемный треугольник, мы приходим в Синеландию, которая тоже постепенно возрождается, наверное, потому, что она — младшая сестра того места, где все начиналось, — Лапа.
