Но шедевр кариокской кухни, можно сказать, симфония на барабанах, — это, естественно, фейжоада, которую здесь с середины восемнадцатого столетия готовили рабы, а позже полюбили и их хозяева. Всеобщая любовь к этому блюду делает неуместными любые негативные замечания; в качестве примера таких отзывов можно привести фразу, приписываемую Жану-Полю Сартру, якобы сказанную им в 1960 году в доме одного журналиста. Приподняв крышку сковородки, где тушилась потрясающая фейжоада, Сартр якобы рассмотрел ее составляющие — роскошное месиво из черных бобов, сдобренных беконом, свиными ребрышками, ушами, языком и хвостами, сушеной говядиной, лингуисой и пайо (еще один сорт колбасок) — и грубо воскликнул: «Mais… c’est de la merde!»[14] Хозяин дома, не ожидавший подобной реакции от автора «Тошноты», был ошарашен. Но так или иначе, к его удивлению, Сартр блюдо попробовал, и оно ему понравилось. Из самых достоверных источников известно, что он попросил добавки и велел своей половине, Симоне де Бовуар, скопировать рецепт. Не упоминается, правда, стояло ли у дверей дополнение, которое Сержиу Порту считал неотъемлемым для хорошей фейжоады: машина скорой помощи.
Французы называют оргазм «la petit mort»[15]. Фейжоада, по квазиоргазмическому экстазу, в который она ввергает человека, — еще один кандидат на тот же титул.
В «Касабланке» есть диалог, где Конрад Фейдт в роли грозного немецкого майора Страссера угрожает Хэмфри Богарту вторжением нацистов в Нью-Йорк. Богарт остается невозмутим: «Знаете, майор, в Нью-Йорке есть районы, вторгаться в которые я бы вам крайне не советовал». Это было в 1941-м. Но уже тогда то, что может показаться привилегией одного Нью-Йорка, было вполне справедливо и в отношении большинства современных городов: в каждом из них есть недоступные районы, где безраздельно властвуют антисоциальные элементы, которые не платят налогов, тратят все свободное время, смазывая свои автоматы, и говорят исключительно сквозь зубы. Несправедливость же заключается в том, что эти самые элементы посещают все те районы, где проводят время честные граждане, но терпеть не могут, когда их навещают в их же собственных логовах, особенно если в гости приходит полиция.
Многие годы Рио считал свою красоту, историю и образ жизни чем-то само собой разумеющимся. Только после того, как исчезли с лица земли здания и целые районы, павшие в неравной борьбе, многие морру были захвачены по частям и постепенно остались без растительности, а организованная преступность полновластно воцарилась на улицах, кариоки поняли наконец, что все взаимосвязано. Если город перестанет принадлежать им, он попадет в чужие руки и новые хозяева станут использовать его для целей, несовместимых с самой жизнью. Но кариоки не привыкли сидеть дома и смотреть жизнь по телевизору. Одним из примеров подобного развития событий может служить Лапа, темная, мрачная и угрожающая. Сейчас она является частью города, и вы можете гулять по ней хоть с закрытыми глазами (или почти что так; легкий аромат опасности, конечно, до сих пор витает в воздухе, но он придает району особое очарование). Следуя примеру Лапа, другие районы тоже решили переродиться. Если бы в свое время дворцу Монро удалось продержаться еще несколько лет, он не был бы разрушен, потому что я и многие другие просто приковали бы себя к его львам.
Люди все больше и больше начинают понимать, что кроме всего прочего, перед Рио лежит серьезная задача — произвести тщательную оценку своего наследия. Это один из крупнейших городов мира, и здесь еще многое нужно спасать. Благодаря процессу, началу которого способствовал «культурный коридор» Пинейру, в городе теперь около десяти тысяч зданий охраняются государством — большая часть из них как раз в тех районах, где бродили в былые времена журналисты вроде Жоау ду Риу. Но даже этого недостаточно, ведь есть еще двадцать тысяч никем не защищаемых, из которых часть вот-вот готовы рухнуть.
Если каждый город можно назвать каменными джунглями, то Рио совершил нечто значительно более сложное, чем восстановление домов и целых районов. Городу удалось воссоздать в былом величии самые настоящие джунгли в центре мегаполиса — парк «Флорешту да Тижука». И это было сделано во второй половине девятнадцатого века, в те времена, когда слова «экология» еще и в словарях-то не было, а жизнь дерева не стоила и ломаного гроша.
