— Да будет так, — сказал Рэшли и сделал два-три шага, как бы сопровождая меня, но остановился и добавил: — Если б я уступил вашему желанию, вы скоро почувствовали бы, у кого из нас больше причин бояться суда. Но я не хочу ускорять вашу гибель. Ступайте, юноша! Ищите забавы в мире поэтических фантазий и предоставьте жизненные дела тем, кто знает в них толк и умеет их вести.
Он, я думаю, нарочно старался меня раздразнить — и достиг своего.
— Мистер Осбальдистон, — сказал я, — этот тон спокойной наглости вам не поможет. Вам следует знать, что имя, которое мы оба носим, никогда не допускало оскорбления, и в моем лице оно никогда не покроется позором.
— Вы мне напоминаете, — сказал Рэшли, метнув в меня самый мрачный взгляд, — что оно было опозорено в моем лице, и напоминаете мне также, кем! Вы думаете, что я забыл тот вечер в Осбальдистон-Холле, когда вы пошло и безнаказанно глумились надо мной? За оскорбление, которое может быть смыто только кровью; за то, что вы неоднократно становились мне поперек дороги, и каждый раз с ущербом для меня; за безумное упорство, с которым вы старались разрушить мои замыслы, важности которых вы не знаете и не способны оценить, — за всё это, сэр, вы обязаны со мной расквитаться, и скоро настанет день расплаты.
— Пусть настает когда угодно, — был мой ответ, — я встречу его с готовностью. Но вы забыли, кажется, самое тяжкое обвинение: что я имел удовольствие помочь мисс Вернон — при поддержке ее собственного здравого смысла и врожденной добродетели — выпутаться из ваших гнусных сетей.
Помню, темные глаза Рэшли зажглись настоящим огнем при этом язвительном уколе; и всё же голос его сохранил тот же спокойный, выразительный тон, которым мой противник вел до сих пор разговор.
— Мои намерения относительно вас, молодой человек, — отвечал он, — были первоначально менее для вас опасны и согласовались более с моим теперешним положением и полученным мною воспитанием. Но вы, я вижу, непременно желаете навлечь на себя наказание, какого заслуживает ваша мальчишеская наглость. Идите за мною следом к укромному месту, где мы можем меньше опасаться, что нам помешают.
Итак, я пошел за ним, зорко следя за каждым его движением, так как считал его способным на самые дурные поступки. Мы вышли на открытую лужайку в глухой части сада, распланированной в голландском вкусе, — подстриженные кусты живой изгороди, две-три статуи. Я был настороже — и хорошо сделал, потому что Рэшли обнажил шпагу и направил ее в мою грудь, прежде чем я успел сбросить плащ или вынуть клинок из ножен; только быстрый прыжок на два шага назад спас мне жизнь. Рэшли имел преимущество в оружии: его шпага, насколько я помню, была длиннее моей, и клинок был у нее трехгранный, какие теперь везде в ходу; тогда как у меня был так называемый саксонский клинок — узкий, плоский, обоюдоострый и менее послушный, чем у противника. В остальном мы были, пожалуй, равны; если я превосходил Рэшли ловкостью, то он был сильнее и хладнокровней. В самом деле, он дрался, как дьявол, не как человек, — с ярой злобой и жаждой крови, умеряемыми той холодной расчетливостью, от которой самые дурные поступки его казались еще более дурными, превращаясь в обдуманное действие. Откровенно преследуя злую цель, он ни на миг не терял осторожности, пользовался приемом ложной атаки и всеми тонкими уловками, какие имеет в запасе искусство обороны; в то же время он обдумывал отчаянный выпад, который должен был дать кровавую развязку нашей встрече.
Я со своей стороны дрался сперва довольно спокойно. Я был горяч и вспыльчив, но не зол; а две-три минуты ходьбы дали мне время размыслить, что Рэшли — племянник моего отца, сын дяди, который был ко мне по-своему добр, и гибель его от моей руки будет большим горем для всей нашей семьи. Поэтому я сначала пытался только обезоружить противника: полагаясь на свое превосходство в искусстве фехтования, я думал, что сделаю это без труда. Однако мне пришлось убедиться, что силы наши равны; два-три фортеля, гибельного следствия которых я едва избежал, заставили меня отнестись к поединку с большей осторожностью. Постепенно явное посягательство Рэшли на мою жизнь ожесточило меня, и теперь я отвечал на его выпады почти с такой же яростью, с какой дрался он. Так что поединок, по всей видимости, должен был иметь трагический исход, и я сам едва не пал его жертвой. Делая сильный выпад, я поскользнулся и не успел оправиться и отпарировать как следует удар, которым ответил мне противник. Всё же удар не достиг цели: шпага Рэшли проткнула спереди мой камзол, слегка задела рёбра и вышла сзади, пробив кафтан. Но эфес ее сильно ударил меня в грудь. Я почувствовал жестокую боль и одно мгновение был уверен, что получил смертельную рану. В жажде мести я кинулся на врага, схватившись левой рукой за эфес его шпаги и отводя назад свою, чтобы вернее пронзить противника. Нашу смертельную схватку прервал посторонний человек. Он бросился между нами и, оттолкнув нас в разные стороны, воскликнул громко и властно:
