Обстоятельства, сопровождавшие мое первое знакомство с этим самым Кэмпбелом, не позволяли мне сомневаться, что он причастен к таинственным и отчаянным замыслам, а мистер Джарви так неохотно упоминал о нем, о его делах, да и обо всем, что разыгралось минувшей ночью, что это лишь подтвердило мои подозрения. И, однако, Диана Вернон не поколебалась послать меня к этому человеку за содействием; да и у почтенного олдермена в обращении с ним сквозила странная смесь благосклонности и даже уважения с осуждением и жалостью. Что-то необыкновенное должно было быть в положении Кэмпбела и в его характере; но еще более странным казалось то, что его судьбе как бы предназначено было влиять на мою и находиться с нею в какой-то связи. Я решил при первом же удобном случае вызвать мистера Джарви на откровенный разговор и узнать от него как можно больше об этой таинственной личности, а затем рассудить, не рискую ли я запятнать свое доброе имя, если стану и впредь поддерживать с ним тесные сношения, как он предлагал мне.
Пока я так раздумывал, мое внимание привлекли три человека, появившиеся в дальнем конце аллеи, по которой я прохаживался, и занятые, видно, очень важным разговором. То неосознанное чувство, которое предупреждает нас о приближении особенно нами любимого или ненавистного нам человека задолго до того, как мог бы его узнать равнодушный взор, возбудило во мне твердую уверенность, что средний из этих троих — Рэшли Осбальдистон. Первым моим побуждением было подойти и заговорить с ним; вторым — проследить за ним, пока он не останется один, или по крайней мере распознать его спутников, прежде чем сойтись с ним лицом к лицу. Все трое были еще на таком расстоянии и так увлечены разговором, что я имел время отступить незамеченным за кусты, окаймлявшие местами аллею.
В ту пору у молодых щеголей была мода, выходя на утреннюю прогулку, накидывать поверх прочей одежды алый плащ, иногда украшенный вышивкой и позументом, и считалось особым шиком укладывать складки так, чтоб они закрывали часть лица. Подделываясь под эту моду и воспользовавшись частичным прикрытием, какой давала мне живая изгородь, я мог приблизиться к двоюродному брату с уверенностью, что ни он, ни те двое меня не заметят или примут за случайного прохожего.
Я был немало удивлен, узнав в одном из его спутников того самого Морриса, по чьей милости мне пришлось предстать пред судьей Инглвудом, и мистера Мак-Витти, купца, который своим чопорным и суровым видом оттолкнул меня накануне.
Едва ли можно было бы нарочно создать союз, более зловредный как для моих дел, так и для дел моего отца. Я вспомнил ложное обвинение Морриса, которое тот так же легко мог возобновить, как раньше со страху легко от него отказался; я вспомнил, какое вредное влияние оказал Мак-Витти на дело моего отца, засадив Оуэна в тюрьму, и вот я увидел их обоих в обществе третьего — того, кто своим даром сеять раздор немногим уступал в моих глазах великому зачинателю всякого зла и внушал мне отвращение, граничащее с ужасом.
Когда они, поровнявшись со мною, сделали еще несколько шагов, я повернулся и, незамеченный, пошел за ними следом. У конца аллеи они разлучились: Моррис и Мак-Витти ушли из сада, Рэшли же повернул назад и побрел один по аллеям. Теперь я решил остановить его и потребовать возмещения за всё зло, причиненное им моему отцу, — хотя в какой форме могло бы выразиться это возмещение, я и сам не знал. Я просто доверился случаю и удаче и, распахнув плащ, в который был закутан, вышел из-за кустов, преградив путь Рэшли, в глубоком раздумье шагавшему по аллее.
Рэшли был не из тех, кто может смутиться или растеряться при какой-либо неожиданности. Но всё же, увидев меня так близко и, несомненно, прочитав на лице моем отпечаток того гнева, который горел в моей груди, он содрогнулся, словно перед неожиданным и грозным призраком.
— Удачная встреча, сэр, — обратился я к нему: — я думал отправиться в длинное и рискованное путешествие, чтобы вас разыскать.
— Плохо ж вы знаете того, кого искали, — возразил Рэшли с обычным своим невозмутимым спокойствием. — Меня всегда легко находят мои друзья — и еще легче враги; ваш тон принуждает меня спросить, к какому разряду я должен отнести мистера Фрэнсиса Осбальдистона?
— К разряду врагов, сэр, — был мой ответ, — смертельных врагов — если вы сейчас же не загладите свою вину перед вашим благодетелем, моим отцом, и не дадите отчета, как распорядились вы его имуществом.
— Кому же, мистер Осбальдистон, — ответил Рэшли, — я, представитель и пайщик торгового дома вашего отца, должен, по-вашему, дать отчет в своих действиях, преследующих цели, которые совпадают во всем с моими личными целями? Уж наверное не молодому джентльмену, которому при его вкусе к изящной словесности подобная беседа показалась бы скучной и невразумительной.
— Ваша насмешка, сэр, не ответ; я от вас не отступлюсь, пока не получу полного разъяснения относительно ваших бесчестных замыслов: вы пойдете со мною в суд.
