Роб Рой полностью

Так что можете говорить хоть до ночи — для Эндру всё одно.

Мистер Джарви, воспользовавшись передышкой в речи садовника после приведенной им пословицы, сделал ему, наконец, необходимое внушение:

— Так вот, сэр: если б дело шло только о вашей жизни — ей, конечно, цена невелика, горсточка серебряных монеток; но тут мы все трое можем поплатиться жизнью, если вы не запомните того, что я вам скажу. На тот постоялый двор, куда мы сейчас заедем и где, может статься, заночуем, заворачивают люди самого разного роду-племени, горцы всех кланов и жители Нижней Шотландии; там, когда виски возьмет свое, скорее увидишь в руках обнаженный кинжал, чем раскрытую библию. Смотрите ж, не мешайтесь в споры и никого не задевайте вашим длинным языком; сидите смирно, пусть каждый петух дерется сам за себя.

— Ох, как нужно всё это мне говорить! — сказал презрительно Эндру. — Точно я никогда не видывал горцев и не знаю, как с ними обходиться. Да ни один человек на земле не сумеет лучше моего сговориться с Доналдом.[197] Я с ними торговал, ел и пил…

— А дрались вы с ними когда-нибудь? — сказал мистер Джарви.

— Ну нет, — ответил Эндру, — этого я остерегался: красиво было б разве, если б я, художник в своем ремесле, почти что ученый, полез бы в драку с жалкими голоштанниками, которые не умеют назвать ни одной травинки, ни одного цветка не только что по-латински — на простом шотландском языке!

— Тогда, если вы хотите сохранить свой язык во рту, — сказал мистер Джарви, — и уши на голове (а вам недолго их лишиться, потому что они у вас нахальные), я вам советую никому в клахане не говорить без надобности ни единого слова, плохого или хорошего. И особенно запомните, что вы не должны называть имен — ни моего имени, ни имени вашего хозяина; не должны грубить и раззванивать, что это, дескать, олдермен, мистер Никол Джарви с Соляного Рынка, сын достопочтенного декана Никола Джарви, известный всему городу; а это — мистер Фрэнк Осбальдистон, сын главного пайщика и руководителя лондонского торгового дома «Осбальдистон и Трешам».

— Довольно, довольно, — ответил Эндру, — добавлять тут нечего! Подумаешь, большая мне нужда говорить о том, как вас зовут! Точно я не найду для разговора предметов поважнее!

— Поважнее? Я больше всего боюсь, как бы ты не затронул важных предметов, болтливый гусак; ты не должен произносить ни слова, ни плохого, ни хорошего, когда будет хоть малейшая возможность обойтись без него.

— Если вы полагаете, что я не могу разговаривать, как всякий другой человек, — обиделся Эндру, — пусть мне заплатят мое жалованье и харчевые, и я поеду обратно в Глазго. Расстанемся без печали, как сказала старая кобыла разбитой телеге.

Видя, что упрямство Эндру Ферсервиса опять дошло до точки, на которой оно начинало грозить мне неприятностями, я счел нужным объяснить своему слуге, что он может вернуться, если ему заблагорассудится, но что я в таком случае не заплачу ему ни полфартинга за прошлую службу. Аргумент ad crumenam,[198] как он зовется в шутку у риторов, оказывает свое действие на большинство людей, и Эндру в этом нисколько не отличался от других. Он тотчас, по выражению мистера Джарви, «спрятал свои рога» и, отказавшись от всяких бунтарских намерений, выразил полную готовность подчиняться любым моим приказаниям.

Итак, согласие в нашей небольшой компании благополучно восстановилось, и мы снова двинулись в путь. Дорога, шесть или семь английских миль поднимавшаяся непрерывно в гору, шла теперь под гору, на те же шесть миль, по местности, которая ни в смысле плодородия, ни в смысле живописности не могла похвалиться никакими преимуществами перед той, что лежала позади; изредка лишь какой-нибудь причудливый и грозный пик шотландских гор, встав на горизонте, нарушал однообразие. Мы, однако, ехали без остановок вперед и вперед; и даже когда наступила ночь и укрыла мглою безрадостную степь, нам, как я узнал от мистера Джарви, оставалось до места ночлега еще три мили с лишним.

Ночь была приятная, и месяц освещал нам дорогу. Под его лучами местность, по которой мы проезжали, казалась более привлекательной, чем при полном дневном свете, открывавшем всю ее наготу. Свет и тени, перемежаясь, придавали ей очарование, которого в ней не было, и, как вуаль на некрасивой женщине, дразнили наше любопытство, привлекая его к предмету, не заключавшему в себе ничего занимательного.