За старым дубовым столом, стоявшим у огня, сидели три человека, очевидно постояльцы, которые невольно привлекали к себе внимание. Двое были в одежде горцев; один — маленький смуглый человек с живым, переменчивым и раздражительным выражением лица — был в трузах, узких штанах из особой клетчатой вязаной ткани. Олдермен шепнул, что это, вероятно, «важная персона, потому что в трузах ходят здесь только дуньевассалы,[205] и нелегко соткать их по вкусу горцев».
Другой горец был очень высокий, крепкий мужчина, рыжеволосый, веснушчатый, с резкими скулами, с длинным подбородком — карикатура на типичного шотландца. Его плед отличался от пледа его спутника: в нем было много красного, тогда как у того преобладали в клетке черные и темно-зеленые тона. Третий, сидевший за тем же столом, был одет в городское платье, — смелый, крепкий с виду человек, с уверенным взглядом и осанкой военного; камзол его был богато и пышно расшит золотым позументом, а треуголка отличалась устрашающими размерами; шпага и пара пистолетов лежали перед ним на столе. Каждый из горцев воткнул перед собою в доску стола свой кинжал — в знак того, как мне объяснили впоследствии (странный знак!), что их собеседование не должна нарушить ссора. Большая оловянная кружка, содержавшая около английской кварты юсквебо — напитка, почти такого же крепкого, как водка, который горцы гонят из солода и пьют, не разбавляя, в изрядном количестве, — красовалась посреди стола перед достойными мужами. Щербатый кубок на деревянной ножке служил бокалом для всех троих и переходил из рук в руки с быстротой почти непостижимой, если принять в соображение крепость напитка. Эти люди говорили между собой громко и страстно, иногда по-гэльски, а иногда и по-английски. Еще один горец, закутанный в плед, растянулся на полу, положив голову на камень, прикрытый только пучком соломы, и спал, или делал вид, что спит, безразличный ко всему, что творилось вокруг. Он тоже, по всей вероятности, был случайным путником, потому что лежал одетый, с мечом и щитом — обычное дорожное снаряжение его соплеменников. Койки различных размеров стояли по стенам — одни из поломанных досок, другие из ивовых прутьев или переплетенных веток; на них спала семья хозяев — мужчины, женщины, дети; место их отдыха скрывала только темная завеса дыма, клубившегося сверху, снизу и вокруг.
Мы вошли так тихо, а участники пиршества, описанные мною, были так страстно увлечены разговором, что несколько минут они не замечали нас. Но я видел, что горец, лежавший у огня, приподнялся на локте, когда мы переступили порог, и, прикрыв пледом нижнюю половину лица, две-три секунды пристально глядел на нас; потом опять растянулся и, казалось, снова погрузился в сон, прерванный нашим появлением.
Мы подошли к огню (приятное зрелище представлял он после долгой езды, после прохлады осеннего вечера в горах) и, кликнув хозяйку, впервые привлекли внимание постояльцев. Хозяйка подошла, поглядывая опасливо и боязливо то на нас, то на другую компанию, и нерешительно ответила на нашу просьбу подать какую-нибудь еду.
— Право, не знаю, — сказала она, — едва ли в доме что-нибудь найдется. — И тут же смягчила свой отказ уточнением: — то есть что-нибудь подходящее для таких гостей.
Я уверил ее, что качество ужина нам безразлично, поискал глазами, куда бы примоститься, и, не найдя ничего более удобного, приспособил старую клетку для кур вместо стула для мистера Джарви, а сам, опрокинув поломанную кадку, уселся на нее. Едва мы сели, вошел Эндру Ферсервис и стал у нас за спиной. Туземцы, как я могу их назвать, глядели на нас неотрывно, точно растерявшись перед нашим хладнокровием, а мы, или по крайней мере я, старались скрыть под напускным безразличием всякое подобие тревоги по поводу приема, какой окажут нам те, чье право первенства мы так бесцеремонно нарушили.
Наконец тот горец, что был поменьше ростом, обратившись ко мне, сказал на превосходном английском языке и тоном крайнего высокомерия:
— Вы, я вижу, располагаетесь здесь как дома, сэр?
— Как и всегда, — отвечал я, — когда захожу в гостиницу.
— А она не видал, — сказал высокий горец, — не видал по белому посоху на пороге, что дом заняли шентльмены для себя?
— Я не притязаю на знанье обычаев этой страны; но пусть мне объяснят, — возразил я, — каким образом три человека получают право лишить всех остальных путешественников единственного пристанища на много миль вокруг, где можно подкрепиться и найти ночлег?
— У вас нет никакого права, — сказал олдермен. — Мы никого не хотим обидеть, но нет такого закона и права! Однако, если графин хорошей водки разрешит спор, мы народ миролюбивый и готовы…
— К чёрту вашу водку, сэр! — сказал третий и свирепо поправил на голове треуголку. — Нам не нужны ни ваша водка, ни ваше общество.
Он встал со скамьи. Его товарищи тоже встали, переговариваясь вполголоса, оправляя пледы, фыркая и раздувая ноздри, как обычно делают их соплеменники, когда хотят сами себя распалить.
