Между тем, заслышав топот конских копыт, из кабака и соседних хибарок высыпали полуодетые ребятишки и уставились на нас во все глаза. Никто с нами не здоровался, никто не предлагал взять наших лошадей, когда мы спешились; и на все наши расспросы мы могли добиться в ответ только беспомощного: «Га ниель сассенах».[201] Почтенный олдермен, однако, как опытный человек, нашел способ заставить их говорить по-английски.
— А если я дам тебе бо́би,[202] — сказал он мальчугану лет десяти, кутавшемуся в лоскут истрепанного пледа, — ты будешь тогда понимать по-английски?
— Эге! Тогда буду, — отвечал пострел на очень приличном английском языке.
— Тогда пойди и скажи своей матери, милый, что приехали два сассенахских джентльмена и хотят с ней поговорить.
Между тем показалась и хозяйка с горящей еловой лучиной в руке. От смолы, пропитывающей такого рода факелы (обычно их добывают на торфяных болотах), они горят искристо и ярко, так что горцы часто пользуются ими взамен свечей. Факел осветил хмурое и встревоженное лицо женщины, бледной, худой и довольно рослой, в грязном рваном платье, которое даже вместе с пледом, или клетчатой шалью, с трудом могло отвечать требованиям приличия и уж никак не согревало. Черные волосы женщины, выбивавшиеся из-под чепца нечесаными прядями, и странный, растерянный взгляд, который она на нас остановила, — всё это вызывало в уме представление о ведьме, потревоженной при свершении бесовских обрядов. Она наотрез отказалась впустить нас в дом. Мы взволнованно спорили, ссылались на дальность нашего пути, на состояние наших лошадей, на тот неоспоримый факт, что мы не найдем ночлега ближе, чем в Калландере, а до него, по словам олдермена, оставалось семь шотландских миль. (Сколько это составляет в переводе на английскую меру, я никогда не мог в точности узнать; но думаю, надо считать приблизительно вдвое.) Упрямая хозяйка с пренебрежением отклонила наше требование. «Лучше проехаться дальше, чем худо заночевать», — сказала она нам, изъясняясь на нижнешотландском наречии, так как была родом из Леннокса; ее дом занят гостями, которым не понравится, если их потревожат посторонние. Она и сама не знает, что они за люди и кого они ждут к себе, — как будто красные кафтаны из гарнизона (последние слова она проговорила шёпотом и очень выразительно).
— Погода превосходная, — продолжала она, — ночевка на вольном воздухе охладит вашу кровь; вы можете лечь не раздеваясь, как спят многие джентльмены в походе; в кустах, если выбрать хорошее местечко, право не так уж сыро, а лошадей можно выгнать на гору, никто за это вас не попрекнет.
— Послушайте, добрая женщина, — сказал я, тогда как почтенный олдермен вздыхал, не зная, на что решиться, — с нашего обеда прошло шесть часов, и за это время у нас не было во рту ни росинки. Я положительно умираю с голоду, и мне вовсе не по вкусу ночевать, не поужинав, в здешних ваших горах. Я непременно должен войти в дом. Извинитесь, как можете, перед вашими гостями, и скажите, что к ним прибавятся еще два-три путника. Эндру, проводите лошадей в стойло.
Геката[203] поглядела на меня в изумлении и воскликнула:
— Когда человек упрям, что с ним поделаешь? Если он хочет лезть чёрту на рога, пусть лезет! И какие же они чревоугодники эти англичане: он съел сегодня полный обед, а готов скорее поступиться жизнью и свободой, чем остаться без горячего ужина! Поставьте жаркое и пуддинг по ту сторону Тоффетской ямы,[204] и англичанин прыгнет через нее, чтоб достать их. Я умываю руки. Идите за мною, сударь, — обратилась она к Эндру, — я покажу вам, где поставить коней.
Признаюсь, я был несколько смущен речами хозяйки, очевидно предупреждавшими о близкой опасности. Однако, высказав уже свое решение, я не желал отступать и отважно вошел в дом. Едва не переломав ноги о корзину с торфом и бочку с засолом, стоявшие по обеим сторонам узкого прохода, я отворил обветшалую, полуразвалившуюся дверь, сделанную не из досок, а из прутьев, и, сопровождаемый олдерменом, вступил в главную залу этого шотландского караван-сарая.
Вид ее казался довольно необычайным для глаз южанина. Посредине, питаемый пылающим торфом и валежником, весело полыхал огонь; но дым, не находя иного выхода, кроме отверстия в крыше, вился у стропил и висел черными клубами на высоте пяти футов от пола. Нижняя часть комнаты довольно основательно очищалась бесчисленными струями воздуха, тянувшегося к огню сквозь щели изломанной плетенки, заменявшей дверь, сквозь два четырехугольных проема, служивших, очевидно, окнами и завешенных один — платком, а другой — разодранной юбкой, но главным образом — сквозь различные мало заметные щели в стенах лачуги: сложенные из булыжника и торфа и сцементированные глиной, стены эти пропускали воздух через бесчисленные трещины.
