Спуск между тем всё продолжался, дорога поворачивала, извивалась и, уходя от просторных вересковых пустошей, сбегала по крутым откосам в ложбины, которые обещали как будто привести нас скоро к берегу ручья или реки — и в конце концов исполнили обещание. Мы очутились на берегу потока, похожего скорее на мои родные английские реки, чем на те, которые я видел до сих пор в Шотландии. Он был узок, глубок, спокоен и неговорлив; неясный свет, мерцая на его тихих водах, показывал, что мы находились теперь среди высоких гор, образовавших его колыбель.
— Вот перед вами Форт, — сказал достойный олдермен с тем почтением, какое шотландцы обычно воздают, как я заметил, своим значительным рекам.
Имена Клайда, Твида, Форта, Спея произносятся теми, кто живет на их берегах, всегда с уважением и гордостью, и мне известны случаи дуэлей из-за непочтительного отзыва о них. Но я, надо сказать, никогда не возражал против такого безобидного патриотизма. Сообщение моего друга я принял со всею серьезностью, какая, по его убеждению, подобала случаю. Да, по правде говоря, мне и самому отрадно было после долгой и скучной дороги добраться до привлекательной местности. Мой верный оруженосец Эндру держался, по-видимому несколько иного мнения, ибо на торжественное сообщение: «Вот перед вами Форт», — он отозвался:
— Хм! Если б нам сказали: «Вот перед вами харчевня», — больше было бы проку.
Однако Форт, насколько позволял мне судить тусклый свет месяца, поистине заслуживал, чтоб им восторгались его бесчисленные поклонники. Красивый холм самой правильной округлой формы, поросший орешником, рябиной и карликовым дубом вперемешку с величественными старыми деревьями, которые высились кое-где над подлесьем, протягивая к серебряному свету месяца раскидистые голые ветви, казалось охранял те источники, где брала начало река. Если верить повести моего спутника, которую он передавал мне, затаив дыхание и с робостью в голосе, хоть и прибавлял через каждое слово, что не верит в подобные вымыслы, — этот холм, столь правильной формы, такой зеленый, увенчанный так красиво старыми деревьями и молодою порослью, по уверению окрестных жителей укрывал в своих невидимых пещерах чертоги эльфов. Эльфы — это племя воздушных существ, составляющее промежуточную категорию между людьми и демонами; и хотя они прямо и не враждебны человеку, их всё же следует избегать и опасаться, потому что они своенравны, злопамятны и раздражительны.[199]
— Их зовут, — промолвил шёпотом мистер Джарви, — Дуун-Ши, что означает, насколько мне известно, «мирный народ»: этим хотят их задобрить. И мы тоже можем называть их этим именем, мистер Осбальдистон; не стоит, знаете, говорить дурно о лэрде, когда находишься в его владениях.
Но, завидев мерцавшие впереди огни, он добавил:
— Это всё, в конце концов, просто дьявольское навождение, и я не боюсь сказать о том напрямик, потому что теперь уже недалеко до христианского жилья: я вижу огни клахана Аберфойл.
Признаюсь, сообщение, сделанное мистером Джарви, меня порадовало — не столько потому, что оно, по его мнению, развязывало ему язык и позволяло спокойно высказывать свои истинные взгляды на Дуун-Ши, или эльфов, сколько потому, что обещало нам несколько часов отдыха: проехав пятьдесят миль, да к тому же в гору, и мы и лошади наши изрядно в нем нуждались.
Мы переправились через только что возникший Форт по старинному каменному мосту, очень высокому и очень узкому. Мой путеводитель, однако, сообщил мне, что обычная дорога из Горной Страны на юг шла на так называемый Фрусский брод, где можно было перебраться через эту глубокую, полноводную реку и воздать ей подобающую дань почтения: переправа там всегда бывала затруднительна, а по большей части и вовсе невозможна. Ниже Фрусского брода не было никакой переправы вплоть до Стирлингского моста, так что Форт образует как бы оборонительную линию между Верхней и Нижней Шотландией, от своих истоков и почти до самого Фрита, узкого залива, где река впадает в океан. Последующие события, свидетелями которых мы были, привели мне на память брошенное олдерменом Джарви крылатое слово: «Форт — узда на дикого горца».
Проехав после моста еще с полмили, мы остановились у ворот постоялого двора, где предполагали провести вечер. То была лачуга не лучше или даже хуже той, где мы обедали; но в маленьких окнах ее горел свет, из горницы доносились голоса и всё обещало ужин и ночлег — к чему мы были далеко не равнодушны. Эндру первый заметил, что на пороге приоткрытой двери лежит очищенная от коры ивовая ветка. Он отшатнулся и посоветовал нам не входить.
— Уж наверное, — заметил Эндру, — кто-нибудь из их вождей или важных лэрдов хлещет здесь юсквебо[200] и не желает, чтоб его беспокоили; если мы ввалимся незваными гостями, нам проломят черепа, чтоб научить нас вежливости, или всадят нам кинжал в живот, что столь же вероятно.
Я поглядел на мистера Джарви, и тот подтвердил шёпотом, что «раз в год и кукушка прокукует не впустую».
