Резкий ветер, временами напоминавший о себе шумным свистом и морозным дыханьем, разогнал облака, которые иначе застряли бы на всю ночь в долине, и, хотя не мог окончательно рассеять туман, сбил его в расплывчатые массы самой разнообразной формы, которые то повисали на вершинах гор, то заполняли густыми и широкими полосами глубокие лощины там, где глыбы камня составной породы, или брекчии, сорвавшись некогда с утесов, стремительно скатывались в долину, оставляя на своем пути расщелину, схожую с иссохшим руслом потока. Месяц, стоявший теперь высоко, весело поблескивал в холодном воздухе и серебрил излучины реки и горные пики и кручи, покрытые туманом, меж тем как лунные лучи, казалось, поглощались белым покровом тумана там, где он лежал густой и плотный, а более легким и слоистым его полосам придавали какую-то дымчатую прозрачность, напоминавшую тончайшее покрывало из серебряной кисеи. Как ни затруднительно было мое положение, это романтическое зрелище и живительное действие морозного воздуха поднимали мой дух и бодрили меня. Мне хотелось отбросить заботу, пренебречь опасностью, и я невольно начал насвистывать в такт своим шагам, которые должен был ускорить из-за холода. И я почувствовал, что пульс жизни бьется во мне более гордо и полно по мере того, как крепнет вера в собственные силы, мужество и находчивость. Я был так занят своими мыслями и теми чувствами, которые они возбуждали, что не слышал, как сзади меня нагоняли два всадника, пока они не поровнялись со мною, один слева, другой справа, и левый, осадив своего коня, не обратился ко мне по-английски:
— Го-го, приятель, куда так поздно?
— Ужинать и ночевать в Аберфойл, — ответил я.
— Дорога в горах свободна? — спросил он тем же повелительным тоном.
— Не знаю, — ответил я. — Увижу, когда приду. Однако, — добавил я, вспомнив об участи Морриса, — если вы англичане, советую вам, пока не рассвело, повернуть назад: в этих краях возникли волнения, и, мне думается, чужеземцу здесь не совсем безопасно.
— Королевские солдаты отступили, не так ли? — был ответ.
— Отступили, и один отряд с офицером во главе разбит и захвачен в плен.
— Вы в этом уверены? — спросил всадник.
— Так же как в том, что слышу ваш голос, — ответил я. — Я был невольным свидетелем сраженья.
— Невольным? — продолжал вопрошавший. — Вы не приняли в нем участия?
— Разумеется, нет, — отвечал я. — Я был арестован королевским офицером.
— По какому подозрению? и кто вы такой? как ваше имя? — продолжал он.
— Право, сэр, не понимаю, — был мой ответ, — почему я должен отвечать на столько вопросов незнакомому человеку. Я сообщил достаточно, чтобы осведомить вас, в какую опасную и неспокойную местность вы направляетесь. Если вы решите продолжать путь — ваше дело; я не спрашиваю вас о вашем имени и занятиях, и вы меня очень обяжете, если не будете спрашивать меня о моих.
— Мистер Фрэнсис Осбальдистон, — произнес второй всадник, и звук его голоса отозвался дрожью в каждом моем нерве, — не должен насвистывать свои любимые мелодии, если хочет остаться неузнанным.
И Диана Вернон — потому что не кем другим, как ею, были брошены из-под капюшона эти слова, — весело меня передразнивая, просвистела вторую часть моей песенки.
— Боже милостивый! — воскликнул я, как громом пораженный. — Вы ли это, мисс Вернон? В таком месте, в такой час, в такой беззаконной стране, в таком…
— В таком мужском костюме, хотите вы сказать? Но что поделаешь? Философия несравненного капрала Нима[231] оказывается наимудрейшей: «Как можно, так и нужно»; pauca verba.[232]
Пока она это говорила, я старался при необычно ярком свете месяца разглядеть внешность ее спутника; нетрудно понять, что встреча в таком уединенном месте с мисс Вернон, совершающей путешествие под покровительством только одного джентльмена, — не могла не возбудить во мне ревности и удивления. Всадник не обладал низким, мелодическим голосом Рэшли — его голос был более высок и звучал повелительней; к тому же, он, даже сидя в седле, был заметно выше ростом, чем тот, кого я больше всех ненавидел и опасался. Своим обращением незнакомец не напоминал мне также никого из прочих моих кузенов, — оно отмечено было тем неуловимым тоном, той манерой, по которым с первых же немногих слов узнается умный и хорошо воспитанный человек.
Но незнакомец, пробудивший во мне тревогу, казалось желал уклониться от моего любопытства.
— Диана, — сказал он ласково и властно, — передай своему родственнику его собственность, и не будем терять здесь времени.
Мисс Вернон между тем извлекла небольшой сверток и, наклонившись ко мне с седла, сказала тоном, в котором старанье говорить в обычной для нее шутливой и легкой манере боролось с более глубоким и серьезным чувством:
