Я не мог не узнать по речи Мак-Грегора; он скрылся от преследованья врагов и теперь спешил в родные горы, к своим соратникам. Ему удалось даже раздобыть оружие — может быть, в доме какого-нибудь тайного своего приверженца, — он держал на плече мушкет, а за поясом были у него неизменный палаш и кинжал горца. Вряд ли в обычном состоянии духа мне приятно было бы встретиться наедине в поздний час с таким человеком; хоть я и привык думать о Роб Рое как о друге, но, должен сознаться, при звуке его голоса у меня всегда холодела кровь. Говор горцев звучит гулко и глухо благодаря преобладанию в их языке гортанных согласных, и они обычно сильно подчеркивают ударения. В эту национальную особенность речи Роб Рой вкладывал какую-то жестокую бесстрастность интонации, свойственную человеку, который ни перед чем не содрогнется, ничему не удивится, ничем не взволнуется, хотя бы перед ним происходили события самые страшные, самые неожиданные, самые горестные. Привычка к опасности при неограниченной вере в собственную проницательность и силу, закалила его против страха, а трудная, полная ошибок и опасностей жизнь отверженца если не убила в нем окончательно сострадания к людям, то всё же должна была его притупить. И не надо забывать, что я совсем недавно наблюдал, как его люди учинили жестокую расправу над невооруженным и молившим о пощаде заложником.
Но таково было мое душевное состояние, что я рад был даже и обществу предводителя разбойников, потому что оно могло отвлечь меня от слишком напряженных и мучительных мыслей и давало мне тень надежды, что я получу от него путеводную нить в том лабиринте, куда меня завлекла судьба. Поэтому я сердечно ответил на его приветствие и поздравил его с успешным побегом при таких обстоятельствах, когда побег казался невозможным.
— Да, — сказал он, — от горла до ивовой лозы[236] так же далеко, как от губ до чарки. Но опасность была для меня не так велика, как могло показаться вам, чужеземцу в этой стране. Среди тех, кому поручено было схватить меня, держать под охраной и поймать, когда я бежал, добрых пятьдесят процентов, как сказал бы мой кузен Никол Джарви, вовсе не желали, чтоб я был схвачен, задержан или пойман; а из остальных пятидесяти процентов половина боялась меня трогать; так что в действительности против меня выступало не пятьдесят или шестьдесят человек, а в четыре раза меньше.
— Мне кажется, и этого довольно, — заметил я.
— Да как вам сказать… — отвечал он, — одно я знаю: если бы все мои враги из их отряда вышли в поле перед Аберфойлом сразиться со мной на палашах, я бы их уложил всех поочередно.
Затем он стал расспрашивать меня о моих злоключениях в его стране и от души посмеялся над моим рассказом о драке в гостинице и о подвигах почтенного олдермена с раскаленной кочергой.
— Честь и слава городу Глазго! — воскликнул он. — Будь я проклят, как Кромвель,[237] если пожелаю увидеть что-нибудь забавней того, как мой кузен Никол Джарви подпаливает плед Ивераха, точно баранью голову на вертеле. Недаром в жилах кузена Джарви, — добавил он более сердечным тоном, — течет струя благородной крови, хоть он, к несчастью, и воспитан для мирного ремесла, которое неизбежно притупляет мужество всякого порядочного человека… Вы ува́жите причину, почему я не мог принять вас в клахане Аберфойле, как предполагал: там на меня расставили силки за те два-три дня, пока я был в Глазго по делам короля. Но я разрушил все их коварные замыслы — больше им не удастся науськивать клан на клан, как они это делали. Я надеюсь, что скоро наступит день, когда все горцы встанут плечо к плечу… Однако что же случилось с вами дальше?
Я рассказал ему, как явился капитан Торнтон со своим отрядом и как меня и олдермена арестовали в качестве подозрительных личностей; когда же он стал расспрашивать подробней, я вспомнил слова офицера, что и самое имя мое показалось ему подозрительным и что, помимо этого, у него был приказ задержать «одну старую и одну молодую особу», под приметы которых мы будто бы подходили. Тут разбойник опять развеселился.
— Не едать мне хлеба, — сказал он, — если эти сычи не приняли моего друга олдермена за его превосходительство, а вас — за Диану Вернон. Совы, отменнейшие совы!
— Мисс Вернон… — начал я нетвердо, опасаясь услышать нежелательный для меня ответ, — за нею всё еще сохранилось это имя? Она только что проехала здесь с одним джентльменом, который, видимо, в какой-то мере опекает ее.
— Да, да, — ответил Роб, — теперь она под законной опекой; и очень во́время, потому что она отчаянная сорви-голова. Но хорошая в общем девушка и смелая. Жаль, что его превосходительство староват. Ей больше подошел бы спутник помоложе — такой, как вы или как мой сын Хэмиш.
