Роб Рой полностью

Между тем олдермен извлек подлинный вексель, на обороте которого была заранее написана его рукой формальная расписка о погашении долга. Скрепив ее теперь своею подписью, он попросил и меня приложить руку в качестве свидетеля. Я расписался, и мистер Джарви стал беспокойно искать глазами второго свидетеля, так как, по шотландскому закону, и вексель и расписка в погашении не имеют силы, если не подписаны двумя свидетелями.

— Кроме нас с вами, вы здесь на три мили вокруг едва ли сыщете грамотного человека, — сказал Роб, — но я улажу это дело проще.

И, взяв лежавшую перед моим спутником бумагу, он швырнул ее в огонь. Теперь пришла очередь удивиться мистеру Джарви; но Роб продолжал:

— Так подводят счеты в Горной Стране. Могут настать такие времена, кузен, что, если я буду сохранять всякие записки и расписки, моих друзей потянут к ответу за деловые сношения со мною.

Олдермен не стал спорить против такого довода, да и на столе перед нами появился ужин, обильный и даже изысканный, что по здешним местам следовало признать необычайным явлением. Блюда по большей части подавались холодными, так как, очевидно, их приготовили не здесь; и было несколько бутылок отменного французского вина — запивать паштеты из всевозможной дичи и другие закуски. Я заметил, что Мак-Грегор, потчуя нас с радушием и усердием, просил извинить за то, что некоторые закуски и паштеты уже кто-то пробовал до того, как их предложили нам.

— Надо вам знать, — сказал он мистеру Джарви, но не глядя в мою сторону, — нынче ночью вы не единственные гости на земле Мак-Грегоров — о чем вы, конечно, догадались и сами, так как иначе моя жена и дети непременно прислуживали бы вам за столом, как это им подобало бы.

Лицо мистера Джарви ясно выразило, что он рад был любому обстоятельству, помешавшему им присутствовать при нашем пиршестве, и я порадовался бы вместе с ним, если бы слова разбойника не напоминали мне, что Елена Мак-Грегор прислуживает сейчас Диане и ее спутнику, которого я даже в мыслях своих не хотел назвать ее мужем.

В то время как грустные мысли, вызванные этим предположением, омрачали мое хорошее настроение от вкусного ужина, радушного приема и веселой застольной беседы, я заметил, что Роб Рой, как внимательный хозяин, уже хлопочет о наших постелях, чтобы мы могли выспаться получше, чем накануне. Две наименее шаткие койки, из тех, что стояли по стенам хижины, были доверху наполнены вереском, цветшим в ту пору, причем он был уложен так искусно, что цветы оказались сверху, образуя упругую и вместе с тем ароматную подстилку. Плащи и постельные принадлежности, какие удалось раздобыть, делали это ложе из живых цветов мягким и теплым. Олдермен, казалось, изнемогал от усталости. Я решил отложить беседу с ним до утра и предоставил ему лечь спать сразу же после обильного ужина. Но сам я, утомленный и встревоженный, не чувствовал желания уснуть; мною владело какое-то неуемное, лихорадочное беспокойство, которое и привело к продолжению разговора между мною и Мак-Грегором.

— Не знаю, что мне с вами делать, мистер Осбальдистон, — сказал Мак-Грегор, подвигая мне бутылку: — вы не едите, не расположены ко сну и даже не пьете, хоть это бордо не уступает винам из погреба сэра Гильдебранда. Если бы вы были всегда таким трезвенником, вы не навлекли бы на себя смертельную ненависть вашего двоюродного брата.

— Будь я всегда благоразумен, — сказал я и покраснел, вспомнив ту постыдную сцену опьянения, — меня миновало бы худшее зло — укоры собственной совести.

Мак-Грегор метнул в меня острый, почти грозный взгляд, как будто желая прочесть, намеренно ли вложил я в свои слова порицание, которое ему, как видно, почудилось в них. Он понял, что я думаю о себе, а не о нем, и с глубоким вздохом отвернулся к огню. Я последовал его примеру, и оба мы отдались на несколько минут мучительному раздумью. В хижине все, кроме нас, уснули или во всяком случае замолкли.

Мак-Грегор первый прервал молчание, заговорив тоном человека, решившегося затронуть мучительную для него тему.

— Мой кузен Никол Джарви беседовал со мной из добрых побуждений, — сказал он, — но он слишком сурово осуждает человека моего склада и моего положения, если вспомнить, кем я был… кем я стал… а главное — что меня вынудило стать таким, каков я есть.

Он умолк. Сознавая, на какую скользкую почву может завести этот щекотливый разговор, я всё же позволил себе сказать, что многое в настоящем положении Мак-Грегора должно, очевидно, сильно задевать его чувства.

— Я был бы счастлив услышать, — добавил я, — что вам предоставлена возможность на почетных условиях перейти к другому образу жизни.